Веки Линь Цзиньлоу дрогнули, и он заискивающе улыбнулся:
— Говоря о Ланьсян-цзюши… — Он собственноручно подлил чаю Линь Чжаосяну и продолжил со смехом: — Сянлань постоянно твердит мне, как она восхищается Вами. Говорит, что в каллиграфии и живописи дедушке нет равных. Она специально нарисовала два свитка, чтобы Вы их оценили, и умоляла меня принести их Вам. По её словам, получить хоть пару Ваших наставлений — это великая удача, выпадающая раз в три жизни1. — С этими словами он вынул картины из тубуса и подал их дедушке.
Линь Чжаосян искоса взглянул на Линь Цзиньлоу и фыркнул:
— Перестань льстить мне своими сладкими речами. Я не ослеп, неужели ты думаешь, она и вправду могла такое сказать? — С этими словами он отвесил Линь Цзиньлоу подзатыльник и, стиснув зубы, добавил: — Едва завидев женщину, ты сразу теряешь голову! Всю жизнь ты только и делаешь, что страдаешь из-за своей похоти. Сколько раз тебя ни учили, ты всё не исправляешься. Сколько раз ты спотыкался из-за баб, никчёмный ты болван! — С каждым словом его гнев рос, и он с силой ударил Линь Цзиньлоу тростью по ноге.
Линь Цзиньлоу почувствовал жгучую боль в ноге. Он почесал затылок, ощущая, как страдает его достоинство, а во рту стало горько. Обычно он сам помыкал другими и раздавал тумаки, а тут его отчитывают, словно мальчишку. Но, поразмыслив, он решил, что перед родным дедом и опозориться не грех — сочтём это за «забавы в пёстрых одеждах ради радости старших»2. Он улыбнулся:
— Дедушка, не гневайтесь, не стоит так расстраиваться, это вредно для здоровья… — Он положил картины на столик рядом и потянулся размять деду плечи.
Линь Чжаосян помрачнел и с фырканьем оттолкнул руку Линь Цзиньлоу. Он взял картины, сначала развернул «Изображение Гуаньинь», бегло осмотрел её и отложил в сторону. Затем он принялся за «Берег реки снежной ночью». Линь Цзиньлоу украдкой наблюдал за ним: сначала лицо деда оставалось суровым, но вскоре оно стало сосредоточенным. Когда же он дошёл до стихов в верхнем правом углу, в его глазах промелькнуло удивление и волнение, а затем он погрузился в раздумья. Линь Цзиньлоу пришёл в спешке и не успел толком рассмотреть стихи, поэтому теперь он вытягивал шею, пытаясь прочесть их, но Линь Чжаосян уже свернул свиток и отложил его. Дед взял чашку и отпил чаю, храня молчание.
Сердце Линь Цзиньлоу тревожно забилось, он затаил дыхание, не смея издать ни звука.
Спустя долгое время Линь Чжаосян поставил чашку на стол, кашлянул и резким движением швырнул стопку театральных пьес прямо перед Линь Цзиньлоу.
— Эта «Повесть о Ланьсян-цзюши» уже разлетелась по всем кабакам и постоялым дворам. Отвечай, зачем ты это затеял?
— О чём это Вы, дедушка… Просто до кучки досужих писак дошли слухи, что Ланьсян-цзюши — моя наложница, вот они и превратили это в тему для пересудов, наплели всякой всячины для развлечения почтенной публики…
— Ты всё ещё пытаешься хитрить с собственным предком? — Линь Чжаосян взял верхнюю книжицу, небрежно открыл её и указал на несколько строк: — «Годы ушли без следа, но сон ещё не увял, печальные звуки не сдержать, изливая остатки скорби», «Не губи бесконечную прелесть весны, луна всё та же, что прежде, тихо взирает на двор семьи Се», «Подушка с утками-мандаринками, речи о любви, молю, жалей меня, как жалею я саму себя»… Хоть слог и пышный, стиль изящен, а образы свежи. Такое не под силу выдумать обычному бездельнику или бедному книжнику.
Линь Цзиньлоу взглянул на деда. Когда их взоры встретились, он тут же расплылся в улыбке, прикидываясь, будто ничего не понимает. Линь Чжаосян невольно вспомнил Линь Цзиньлоу в детстве: когда тот слишком заигрывался и забывал об уроках, он всегда принимал этот придурковатый вид, если не мог ответить учителю. Деду было и досадно, и смешно. Он бросил пьесу в руки Линь Цзиньлоу и с напускной суровостью произнес:
— Ладно, хватит ломать комедию. Тао Хунсюнь уже во всём признался. Ты выложил целое состояние, чтобы он нашёл в Академии Ханьлинь талантливых поэтов, мастеров изящного слога, и те написали этот вздор. Хм! Ну и молодец же ты, ничего не скажешь, заставил мужа своей сестры заниматься подобными делишками.
Линь Цзиньлоу и сам понимал, что скрыть правду не удастся. Услышав это, он тут же сменил тон:
— Я ведь тоже всё обдумал. Не так давно в семье случилось несколько смертей, я и второй дядя… кхм… В общем, сейчас к дому Линь приковано слишком много взглядов. В лицо нам все улыбаются и говорят поздравления, а за спиной Бог весть какую грязь льют. А эта Сянлань хороша со всех сторон, да к тому же жизнь мне спасла. Если об этом пойдёт молва, это добавит блеска семье Линь и поможет прикрыть те неприглядные дела, разве нет?
Линь Чжаосян поднял веки:
— Ты ради этого старался? Опять хитришь. Выкладывай честно и прямо, что ты задумал.
Услышав это, Линь Цзиньлоу посмотрел на лицо Линь Чжаосяна и принялся прикидывать. По характеру и нраву он был больше всего похож на деда. В последние годы, после всех бурь на государственной службе, дед стал сдержаннее, скрыв свою остроту глубоко внутри, но он всё ещё был подобен закалённому клинку, который не тупится от времени. Линь Цзиньлоу побаивался его. Судя по себе, он решил, что лучше сказать правду, но вот как именно это преподнести — стоило обдумать. Помолчав некоторое время, он поднял голову. Встретив пронзительный взгляд Линь Чжаосяна, он пару раз сглотнул застрявшие в горле слова, и вдруг лицо его смягчилось. Он тихо произнес:
— Дедушка, я дожил до своих лет и повидал немало красавиц, их было предостаточно, словно карасей в реке, но она — особенная… Я по-настоящему дорожу ей, она запала мне в самое сердце.
Линь Чжаосян пристально посмотрел на Линь Цзиньлоу и усмехнулся:
— Сколько тебе лет?
— …Двадцать девять.
— Хм, значит, ты ещё помнишь, что тебе скоро тридцать и ты уже не желторотый юнец. Что значит «запала в сердце»? Я всегда считал, что ты просто любишь побороться за власть и помахать кулаками, и хоть нрав у тебя вспыльчивый, из тебя всё же можно вылепить что-то путное. Но я и подумать не мог, что ты до сих пор способен на такие телячьи нежности, мне за тебя стыдно!
Линь Цзиньлоу стоял, опустив голову, и молчал.
— Что молчишь? Язык проглотил?
- Удача трёх жизней (三生有幸, sānshēng yǒuxìng) — китайское образное выражение, означающее величайшее везение или редкую удачу. ↩︎
- Развлекать родителей в пёстрых одеждах (彩衣娱亲, cǎiyī yú qīn) — идиома, означающая проявление сыновней почтительности и стремление во что бы то ни стало порадовать старших родственников. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
