Линь Цзиньлоу прыснул от смеха, подошел к Линь Чанминю и, оглядывая убранство комнаты, произнес:
— Второй дядя, раз уж мы здесь наедине, давай говорить начистоту. — Он склонил голову, впиваясь взглядом в глаза Линь Чанминя. — Неужели ты думал, я не знаю о твоих проделках? В этом мире нет стен, которые не пропускают ветер1, и уж тем более когда ты творишь бесчинства на моей земле. Сначала в столице была неразбериха, потом настали смутные времена, да еще и я был ранен, поэтому решил, что если второй дядя вовремя остановится, то мне не придется протыкать эту оконную бумагу2. То, что я до сих пор не прибегнул к военному закону, сделано лишь из уважения к нашей семье.
Линь Чанминь невольно вздрогнул. Последние слова Линь Цзиньлоу произнес, стиснув зубы, с таким свирепым и мрачным выражением лица, что у Линь Чанминя волосы на затылке встали дыбом. Но вдруг Линь Цзиньлоу снова улыбнулся и тихо сказал:
— Племянник проявил крайнее милосердие, так не пора ли и второму дяде стать благоразумным? Хватит уже распускать руки за закрытыми дверями. Если на теле второй тёти или Сяо Сань-эра появятся раны, мне придется призадуматься, стоит ли и дальше щадить тебя ради сохранения чести семьи.
Вены на лбу Линь Чанминя вздулись, грудь тяжело вздымалась от ярости, а лицо приобрело багрово-черный оттенок. За последнее время в Цзиньлине он заграбастал немало серебра, купался в лучах славы и привык к всеобщему почтению, отчего земля у него уходила из-под ног. Хотя он и побаивался Линь Цзиньлоу, его гонор непомерно вырос. И только сейчас он вспомнил, кто такой Линь Цзиньлоу. Человек, который еще в восемь-девять лет осмеливался размахивать ножом перед собственным отцом — неужели он испугается какого-то второго дяди? Прежде он был лишь рычащим тигренком, но теперь вошел в полную силу, и один вид его клыков заставлял сердца людей трепетать от ужаса.
Видя, что Линь Чанминь стоит с переменчивым лицом, Линь Цзиньлоу понял, что тот присмирел и больше не станет устраивать скандалы, избивая жену и детей. Его второй дядя не обладал никакими талантами, зато был мастером устраивать домашние ссоры и хранил в голове бездну коварных замыслов — именно поэтому дед его и недолюбливал. Линь Цзиньлоу покачал головой, развернулся, открыл дверь и вышел. В этот момент из восточного флигеля в панике выбежала служанка. Заметив Линь Чанминя у дверей западного флигеля, она бросилась к нему, упала на колени и со слезами в голосе прокричала:
— Господин, Су-инян потеряла ребенка!
Услышав это, Линь Чанминь подхватил полы одеяния и поспешно скрылся во флигеле.
Тем временем Линь Цзиньлоу ушел, а Сянлань с Линь Дунци еще раз навестили Ван-ши, прежде чем вернуться к себе. Во втором поместье все стояло вверх дном, но в парадном зале об этом и не подозревали — там по-прежнему царило веселье, гремела музыка и сменяли друг друга танцы. К вечеру Линь Чанчжэн поспешил вернуться, чтобы поздравить Линь-лаофужэнь с днем рождения, и преподнес ей в дар набор из двенадцати драгоценных комнатных деревьев «мэйхуа» из самоцветов с пожеланием долголетия. Линь-лаофужэнь была в восторге. Праздничный пир закончился лишь после ужина. Три сестры семьи Ли откланялись, гости и родственники тоже начали расходиться, лишь немногие остались ночевать в поместье. Линь-лаофужэнь пребывала в прекрасном расположении духа и попросила Цинь-ши, Сянлань и пару родственниц остаться, чтобы составить ей компанию за картами. Только успели поставить квадратный стол, покрытый темно-красным сукном, и достать резную шкатулку из аквиларии, в которой лежали тридцать две кости из слоновой кости, как вошла Сяо Цзюань. С улыбкой на лице она произнесла:
— Простите, что прерываю ваше изящное досужество, лаофужэнь, но да-е сказал, что у него есть дело, и просил Сянлань-гунян вернуться.
Линь-лаофужэнь, шутливо погрозив пальцем в сторону Сянлань, рассмеялась:
— Вы только посмотрите, он злится на меня за то, что я ее не отпускаю.
Цинь-ши с заискивающей улыбкой ответила:
— Что вы такое говорите, лаофужэнь, как он посмеет!
Сянлань поспешно сказала Сяо Цзюань:
— Передай да-е, что я играю с лаофужэнь.
На самом деле она не очень любила такие игры и осталась лишь ради приличия.
Линь-лаофужэнь махнула рукой:
— Полно, полно. Лоу-гэ-эр приходится несладко, он рискует жизнью на чужбине, трудится не покладая рук, и у него всего одна такая отрада для сердца. — Она взяла Сянлань за руку, внимательно посмотрела на нее и добавила: — Ты, дитя, такая хрупкая, талия совсем как у муравья. Завтра же велю позвать хорошего лекаря, попей укрепляющих снадобий, нужно поправить здоровье, чтобы ты смогла родить.
Лицо Сянлань вмиг залилось густым румянцем.
Линь-лаофужэнь повернулась к Лю Бэй:
— Ты проследи за этим хорошенько. Я как раз готовлю одни пилюли, они очень мягкого действия. Узнай потом у лекаря, какие лекарства подходят молодым девушкам, и приготовь такие же для Сянлань.
Лю Бэй улыбнулась:
— Слушаюсь.
Цинь-ши поспешила добавить:
— Лаофужэнь поистине знает, как проявлять заботу.
Сянлань поблагодарила и поклонилась.
Линь-лаофужэнь больше не стала ее удерживать. Выйдя за порог, Сянлань увидела Лин Цин, которая ждала ее с одеждой и фонарем. Сяо Цзюань приняла вещи и набросила на плечи Сянлань плащ, после чего все трое вернулись в павильон Чанчунь.
Войдя в комнату, Сянлань увидела Линь Цзиньлоу. Он все еще был в уличном платье и сидел на кушетке, прикрыв глаза. Услышав шаги, он поднял веки. Сянлань сняла накидку и спросила:
— Да-е, почему вы не переодеваетесь?
Линь Цзиньлоу вздохнул, отослал Сяо Цзюань и остальных, и лишь тогда произнес:
— Сегодня ночью, боюсь, поспать не удастся, жду вестей.
Сянлань присела на край кушетки:
— Каких вестей?
Линь Цзиньлоу понизил голос:
— Третья мэймэй пропала.
Сянлань в изумлении широко раскрыла глаза.
Линь Цзиньлоу продолжил:
— Вторая тётя вечно все путает и не знает меры. Она привезла эту вертихвостку Лин-цзеэр в столицу и тайно поселила ее в маленьком храме, что построили к северу от нашего дома. Сегодня вторая тётя повздорила с Су-инян, и эта девчонка, прознав об этом, прибежала заступаться. Она ударила Су-инян ногой в живот, а когда второй дядя погнался за ней с ножом, выскочила в боковую дверь и как сквозь землю провалилась. Я уже несколько раз посылал своих воинов на поиски, сообщил в Комендатуру девяти городских ворот, но поднимать шум нельзя, приходится действовать скрытно. До сих пор никаких вестей.
— А лаотае и лаофужэнь знают об этом? — спросила Сянлань.
— Разве можно им говорить? Еще разболеются на старости лет. Мой а-де сейчас сам занимается этим делом. — Линь Цзиньлоу нахмурился и снова вздохнул: — Может, оно и к лучшему, а то мои глаза на него не глядят, того и гляди не сдержусь и применю военную расправу. Тогда Лин-цзеэр своим беспутным поведением навлекла большую беду, и дед в гневе лишил второго дядю семейного содержания, оставив всего десять лянов в месяц. Он втайне велел мне подкидывать второй ветви семьи какие-нибудь крохи, чтобы загладить то, как я тогда сурово проучил Лин-цзеэр. Я воспользовался своими связями и пристроил его инспектором водного транспорта в провинции Цзянхуай. Место прибыльное, доходов должно было хватить, чтобы заткнуть ему рот, но я явно его недооценил — он умудрился спутаться с речными разбойниками. И теперь мне же приходится думать, как разгребать за ним всю эту грязь.
- Стены, не пропускающие ветер (不透风的墙, bù tòu fēng de qiáng) — китайская идиома, означающая, что тайное всегда становится явным. ↩︎
- Проткнуть оконную бумагу (捅破这层窗户纸, tǒng pò zhè céng chuāng hu zhǐ) — образное выражение, означающее раскрытие секрета или прояснение ситуации, о которой все знают, но молчат. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
