Горько ли было Линь Цзиньлоу на сердце? Он знал, что обязан быть опорой, способной подпирать небо и стоять на земле, и в его годы не пристало заставлять других тревожиться о себе. К тому же множество ртов в армии семьи Линь, от мала до велика, все еще полагались на него. Он заставлял себя взбодриться и вновь принимал вид человека, полного сил и отваги, но внутри чувствовал, будто совсем оцепенел. Все светские приличия и встречи казались притворством, и лишь возвращаясь в свои покои, когда вокруг никого не оставалось, он понимал, как сильно устал. Нескончаемые муки готовы были задушить его, а в полночных снах перед глазами все равно стоял образ Чэнь Сянлань. Ему давно следовало вернуться в Цзиньлин, но он продолжал изводить себя в столице ради поисков этого человека. Он даже чувствовал, что вот-вот окажется в положении гуйчжоуского осла, чьи таланты исчерпаны1, — сколько бы людей он ни рассылал, какую бы награду ни сулил, вестей по-прежнему не было. Время от времени его охватывал страх: «Неужели этой женщины уже нет в живых?» Но пока он не видел ее живой или мертвой, как он мог смириться?
Чу Дапэн успешно сдал экзамены и готовился уехать на службу в Цзянчжэ, в связи с чем устроил прощальный пир. За столом Чу Дапэн лично налил Линь Цзиньлоу вина и, улыбнувшись, сказал:
— В будущем я отправлюсь в земли старшего брата, так что прошу тебя, брат, оказать мне честь и присмотреть за мной.
Линь Цзиньлоу слегка улыбнулся и, подняв чашу, ответил:
— Мы же свои люди, к чему такие церемонии.
После первой чаши Лю Сяочуань с усмешкой подошел ближе:
— Лоу-гэ, сегодня пир сопровождают самые прославленные гунян столицы, не желаешь ли оценить их красоту?
Линь Цзиньлоу вскинул веки и окинул взглядом четырех красавиц: кто пышная, как Ян, кто стройная, как Янь2, — все они были прекрасны ликом. Он сидел и неподвижно думал: «К чему все это?» Та женщина ушла, проявив бессердечие, и какое ему дело, жива она или нет. Не лучше ли наслаждаться жизнью день за днем, как он делал это раньше? К тому же нынешние красавицы были и нежны, и пленительны, сияли блеском и умели поддержать беседу — зачем ему изводить себя?
Пока он размышлял, проницательный Се Юй уже шагнул вперед, подвел к нему девушку, игравшую на цине, и усадил рядом с Линь Цзиньлоу, приговаривая:
— Брат, эта Мэйу-гунян — новенькая. С детства ее обучали несколько наставников, она сведуща в игре на цине, шахматах, каллиграфии, живописи, а также в канонических и исторических трудах. Пусть она составит тебе компанию, а ты, брат, будь милостив к этой нежной красоте, не напугай ее. — Затем он многозначительно указал Мэй У: — Служи как следует.
Линь Цзиньлоу, прищурившись, оглядел ее: брови изогнуты, словно дымка над ивами, кожа подобна нефриту, одета в кофту из тонкого серебристого газа и юбку из красного шелка с золотым шитьем — истинная красавица. Мэй У с приветливой улыбкой подняла чашу с вином тонкими пальцами:
— Линь-да-е, Мэй У прежде всего подносит чашу вам.
Линь Цзиньлоу долго смотрел на нее и лишь затем выпил вино. За столом звенели кубки, тосты сменяли один другой. Линь Цзиньлоу не отказывался и вскоре был наполовину пьян. Присутствующие обменялись взглядами, подавая знак Мэй У, чтобы та проводила его отдохнуть в задние покои. Линь Цзиньлоу дошел до дверей, и когда ночной ветер коснулся его лица, хмель наполовину выветрился. Мэй У, поддерживая его под руку, промолвила:
— Да-е, гостевые комнаты в той стороне…
Не дав ей договорить, Линь Цзиньлоу оттолкнул ее и, покачиваясь, вышел наружу. Он велел привести коня и уехал прочь. Ему внезапно все опротивело: место, где прежде он искал веселья, теперь стало невыносимым. Все эти пустые встречи и притворство, где девы прекрасны как цветы, а каждая их улыбка и взгляд — лишь попытка разгадать желания мужчины, чтобы нашептать слова любви, покапризничать или нежно прильнуть, скрываясь за маской фальшивой радости. Сянлань никогда не была такой. Эта глупышка всегда открывала ему чистое сердце, вечно терпела убытки и позволяла другим пользоваться собой, не придавая этому значения. Стоило ей улыбнуться, как у него на душе становилось теплее. Воспоминания об этом камнем ложились на сердце, словно куски лезвия резали его. Эта ненавистная боль, похожая на пытку тупым ножом, доводила его до отчаяния. Но едва выкарабкавшись из омута жалости к себе, он снова не мог не думать о ней. Голос в самой глубине души неустанно звал ее обратно. Если бы она только вернулась, он бы ни о чем не стал спрашивать — лишь бы она была рядом.
Дни проходили незаметно. Линь Цзиньлоу стоял в комнате, глядя в окно на облетающую красную листву деревьев и увядшие цветы в саду. В последние дни он был так занят, что и не заметил, как пролетело лето и наступила глубокая осень. Несколько служанок, переговариваясь и смеясь, подметали двор, не зная, что Линь-да-е наблюдает за ними. Кто-то из них напевал мелодию, и, прислушавшись, он узнал отрывок из пьесы «Предание об отшельнике Ланьсян». Эту пьесу играли с тех пор, как вдовствующая императрица, слушая ее, не смогла сдержать слез, а Ся-гугу всячески восхваляла милосердие и верность Сянлань, упомянув и о намерении Линь Цзиньлоу взять ее в жены. Вдовствующая императрица повелела Чэнь Сянлань явиться во дворец, но в доме Линь ответили, что ее местонахождение неизвестно — мол, осознав низость своего происхождения и недостойность войти в столь знатный род, она ушла, не попрощавшись. Знатные особы в покоях лишь вздыхали, и с тех пор все наперебой заказывали эту пьесу — не столько ради красоты мелодии, сколько потому, что эта удивительная и полная превратностей история произошла в нынешнее правление.
Шу Жань бесшумно вошла, чтобы подлить чаю. Уходя, она мельком заметила на поясе Линь Цзиньлоу мешочек из овечьей кожи. Она помнила, что это был первый мешочек, сшитый для него Сянлань — кисточки на нем совсем облезли, но он так и не сменил его. Шу Жань вспомнила, как Хуашань шепотом рассказывала, будто Линь Цзиньлоу держит у изголовья кровати недошитые носки Сянлань. Она тихо произнесла:
— Да-е ведь ждет, когда найнай вернется и доделает их?
Шу Жань тут же оборвала себя: «Не твое дело — господские дела обсуждать». Но на душе у нее было неспокойно. За это время их да-е внешне вроде бы успокоился, но она и не предполагала, что человек столь ветреный и не знающий преград может познать такую тоску.
- Исчерпать таланты гуйчжоуского осла (黔驴技穷, qián lǘ jì qióng) — означает оказаться в тупике, когда все доступные средства и уловки использованы. ↩︎
- Ян полная, Чжао стройная (环肥燕瘦, huán féi yàn shòu) — отсылка к красавицам Ян-гуйфэй и Чжао Фэйянь; означает разнообразие женской красоты, где каждая прекрасна по-своему. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
