Сянлань вернулась в Цзиньлин в статусе Линь-данайнай. Линь Цзиньлоу устроил в её честь пиршества, которые длились в поместье несколько дней подряд. Во-первых, он пригласил влиятельных и почтенных людей, дружных с семьёй Линь, а во-вторых — знатных родственников из клана, с которыми они часто поддерживали связь. Лишь супруга из ветви поколения «Чжао» по фамилии Дин-ши, которую в народе звали Линь У-тайтай, так и не явилась.
Эта Дин-ши тоже происходила из рода потомственных чиновников, но к поколению её отца семья пришла в упадок. Красотой она не отличалась, зато была искусна в шитье и вышивке, отличалась сильным и деятельным характером. Слава о ней пошла ещё в девичестве, и она вышла замуж за одного из членов клана Линь. Неожиданно её муж скончался в расцвете сил, и дела в доме пошли прахом. Однако Дин-ши твердо решила не выходить замуж повторно и в одиночку вырастила сына и дочь. Когда кто-то из сородичей пытался обидеть вдову, оставшуюся без средств, Дин-ши с двумя кухонными ножами в руках приходила к дверям обидчиков на разборки. Она дошла до главы клана и лишь тогда добилась справедливости. С тех пор её известность взлетела до небес. Благодаря её талантам и хватке, невестки, сёстры и сватьи поручали ей устройство всех важных дел в клане, и даже Цинь-ши относилась к ней с почтением. Позже и её родная семья начала возрождаться, а сын сдал экзамены, стал чиновником и выхлопотал для матери почетный титул гаомин, отчего властности в Дин-ши лишь прибавилось.
У-мама, вернувшаяся вместе с Сянлань и остальными, была из старожилов. Она была в курсе всех новостей внутри и вне поместья, к тому же обладала необычайной проницательностью и острым слухом. Она тихо шепнула Сянлань:
— У-тайтай в больших ладах с Сянь-гогун-фужэнь. В то время, когда у дочери великого герцога Сянь, Чжэн Цзинсянь, и шао-е семьи Сун в браке начались раздоры, Сянь-гогун-фужэнь твердила, будто… будто вы, данайнай, соблазнили их мужчин, а после переметнулись к да-е. Мол, лисья натура1, куда ни пойди, не меняется. Из-за этих пересудов Дин-ши тоже уверилась, что данайнай — хули-цзин, и при каждом упоминании не обходилась без колкостей. Когда да-е составил «Жизнеописание отшельника Ланьсяна» и У-тайтай поняла, что он намерен жениться на вас, она заявила, что в тех пьесах сплошной вымысел и вам ни за что не войти в семью Линь. Мол, низкородная служанка — это не что иное, как «паршивая жаба, возжелавшая отведать мяса лебедя»2, и от такого лишь позор для чести дома. Она даже специально отправила письмо нашей лао-тайтай. Лао-тайтай, зная нрав да-е, едва увидев это послание, тут же сожгла его, испугавшись, что он прознает, разгневается и вконец рассорится с родней. В этот раз, когда да-е приглашал родственников, сколько людей ни посылали звать Дин-ши, она так и не соизволила прийти… Рассказываю это вам, данайнай, чтобы вы были начеку. — Затем она утешила Сянлань: — Не принимайте близко к сердцу, данайнай, в будущем вы вряд ли столкнетесь, а для приличия можно просто сохранять видимость вежливости.
Сянлань замерла. У-мама хотела добавить ещё пару слов утешения, но заметила, как Сянлань слегка улыбнулась.
— Я понимаю, — сказала она. — Раз она писала даже лао-тайтай, то втайне наверняка наговорила обо мне ещё больше гадостей. Сказать, что на душе совсем нет обиды — значит солгать. Но вы же знаете, мама, через сколько мне пришлось пройти, прежде чем я стала той, кто я есть сегодня. В этом мире всегда найдется тот, кто выставит тебя никчемной, и, когда на тебя указывают тысячи пальцев, оправдаться невозможно. Но разве то, какая я на самом деле, может измениться от чьих-то ядовитых и ранящих слов?
У-мама не ожидала, что Сянлань отнесется к этому так философски, и невольно вздохнула:
— Верно, так и должно быть. Людская молва — вещь страшная, она не одного героя в могилу свела, что уж говорить о слабой женщине. И к чему это, спрашивается? Из-за пары слов губить свою жизнь.
Сянлань продолжила:
— Раньше я была неискушена в делах мира. Стоило кому-то съязвить в мой адрес, задеть или несправедливо обидеть — даже если я молчала, в душе кипела ненависть. А уж если выдавался случай ответить, я старалась уколоть ещё больнее, чтобы выпустить пар. Но позже поняла — к чему всё это? Не спорить и не бороться. У каждого свой кругозор и своя глубина понимания вещей, я же просто стараюсь поступать по велению доброго сердца. Если слышу что-то о себе, пусть даже самое неприятное, — просто улыбаюсь в ответ. Если не можешь отпустить несколько слов, то как же справишься с большими бедами в будущем?
У-мама усмехнулась:
— Ох, голубушка моя, не скрою от вас: сколько там, внизу, неразумных служанок, что сгорают от зависти и ядовито шепчутся, мол, данайнай лишь личиком красивым, от родителей доставшимся, красна. Откуда им знать, что да-е видел немало красавиц, а сердце его прикипело именно к вам, потому что в душе у данайнай скрыты такие горы и долины.
Сянлань не сдержала улыбки:
— Какова моя цена, другие не знают, но неужели вы, мама, не ведаете? Я обычный человек, на самом деле я весьма малодушна и ограниченна. Когда я только попала в поместье, то свято верила, будто стою на голову выше остальных, и во всём видела несправедливость, словно я — прекрасная яшма, покрытая пылью, брошенная в трясину пересудов. Сколько шишек пришлось набить, прежде чем я поняла: никого нельзя недооценивать, а в жизни нужно быть скромнее и миролюбивее.
У-мама подняла глаза и увидела Сянлань: её кожа была белее снега, а сама она словно сияла, подобно жемчужине. Женщина невольно вздохнула про себя: кто бы мог подумать, что эта хрупкая, точно молодая ива, девушка за считанные годы пережила столько невзвод. Теперь она рассудительна и спокойна, а сердце её, должно быть, просто выросло от перенесенных обид.
На том это дело и закончилось, и никто больше о нём не вспоминал.
Дни летели как белые жеребята сквозь щель, сменялись луны и солнца, и незаметно пролетел год. С тех пор как Линь Цзиньлоу женился, у него не осталось иных желаний. Та, которую он с таким трудом добивался, наконец ответила ему взаимностью и каждый день, когда он возвращался, была рядом с ним. Он был совершенно счастлив. Ежедневно он отказывался от встреч и пирушек, спешил домой пораньше, чтобы поболтать и развлечься с Сянлань. Когда он просматривал официальные бумаги, Сянлань, свернувшись калачиком на кушетке гуйфэй, читала книгу и время от времени подходила подлить ему чая. Они могли молчать, но в этом молчании царил покой и умиротворение. Иногда Сянлань учила его рисовать. Устав от письма, он брал фонарь и выводил Сянлань прогуляться в сад. В ночной тиши он украдкой целовал её, прижимал к себе и, вдыхая аромат её волос, чувствовал, что жизнь его полна. Ему казалось, что лишь к тридцати годам он наконец обрел душевный покой, и это счастье порой заставляло его чувствовать себя словно в тумане.
- Лисья натура (狐媚魇道, húmèi yǎndào) — образ, описывающий коварное обольщение, подобное чарам лисицы-оборотня. ↩︎
- Паршивая жаба, возжелавшая отведать мяса лебедя (癞蛤蟆想吃天鹅肉, làizhámǎ xiǎng chī tiān’é ròu) — образное выражение о человеке, который тщетно стремится к чему-то недосягаемому или высокородному. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
