Сянлань надула щеки:
— Я специально терпела несколько дней и не писала тебе, желая рассказать обо всем лично! Линь-да-е следовало притвориться, будто он ничего не знает, и только когда я поведаю об этом, тебе нужно было как следует обрадоваться!
— Глупенькая, как же в таком деле можно притворяться…
Сянлань с силой заламывала руки, лицо ее густо покраснело:
— Линь-да-е вечно так: горазд лишь сжигать цинь и варить журавля1, губя все изящество. Ты даже не можешь разок меня утешить или уступить мне.
— Разве ты не возводишь на меня напраслину? С чего ты взяла, что я тебя не утешаю?
— Твои утешения лишь в том, чтобы заставить меня следовать твоей воле.
Линь Цзиньлоу виновато потер нос:
— Кто это сказал? А? К тому же, чего нам делить друг друга на «твое» и «мое», чья бы воля ни исполнилась — разве не все равно? Да и раз узнал, так узнал, дело-то не худое, к чему его прятать да скрывать?
Само по себе это было пустяком, но отношение Линь Цзиньлоу не могло не сердить. Сянлань почувствовала, как в груди все сплелось в тугой узел: когда ученый встречает солдата2, и даже если правда на его стороне, ничего не докажешь. Она отвернулась, не желая с ним разговаривать. Линь Цзиньлоу поспешно прижал ее к себе и промолвил:
— Я просто голову потерял от радости, ни о чем другом и подумать не успел. Мне уже за тридцать, а тут ребенок, как же мне в сердце не ликовать? Я ведь об этом и помышлять перестал, а тут словно Небесный Владыка уронил огромный мясной пирог — и «шлеп» мне прямо на макушку.
Услышав это, Сянлань смягчилась. Она все еще сидела к нему спиной, но глаза ее косили назад, и, встретившись с ним взглядом, она увидела, как Линь Цзиньлоу подмигнул ей. Сянлань хмыкнула и снова отвернулась. Линь Цзиньлоу со смешком проговорил:
— Не сердись, сегодня такой чудесный день. Ну же, съешь немного закусок, не гоже морить голодом моего сына и мать моего сына.
С этими словами он взял палочки, услужливо подхватил кусочек того, что Сянлань особенно любила, положил в маленькое блюдце и поднес, собираясь ее покормить.
Сянлань уставилась на него чистыми, ясными глазами. Видя его довольный и даже немного простодушный вид, в котором не осталось и следа от былого величия и суровости человека, привыкшего вершить судьбы, она захотела улыбнуться, но в сердце вдруг стало горько. Она невольно открыла рот и съела поднесенное угощение.
Линь Цзиньлоу снова потянулся за едой для нее. Сянлань хотела сказать, что справится сама, но ей не хотелось шевелиться. Она молча смотрела на него, принимая из его рук разные яства, слушая его заботливые расспросы и видя, как он улыбается, словно глупый мальчишка. На душе вдруг стало тихо и мирно. Это чувство довольства и утешения казалось ей знакомым; припомнив прошлое, она осознала, что точно так же чувствовала себя рядом с Сяо Ханом в прошлой жизни и с Сун Кэ в нынешней. Те краткие и прекрасные мгновения были соломинкой, за которую она отчаянно хваталась в дни нужды. Она и подумать не могла, что познает вкус такого счастья рядом с Линь Цзиньлоу — и это будет не прежний трепет и мимолетная проба, а безмятежный и полный покой.
Стоял ранний осенний вечер. Сянлань посмотрела в окно: облака, подобные тонким и белым высохшим костям, застыли в сиротливой вышине. Подул прохладный ветерок, шевеля пряди волос у ее висков. Вода в пруду вокруг павильона Цзяньцю была прозрачной и изумрудной, ее укрывали листья лотоса, среди которых повсюду пестрели цветы гибискуса. У берега громоздились причудливые камни, а вокруг были высажены редкие цветы — сейчас они как раз распустились, напоминая яркую парчовую ширму. Стоило одному цветку увянуть, как тут же расцветал другой, создавая пестрое и густое великолепие. Минул еще один год. Вещи остались прежними, но люди изменились, и сколько же перемен произошло! Первым поворотом в ее судьбе в поместье Линь стал пир именно в этом водном павильоне, когда Цао Лихуань тайком подлила персиковый сок, а она донесла об этом доверенному лицу Цинь-ши. Пути мира непостоянны, и в то время она и помыслить не могла, что настанет день, когда она будет сидеть здесь в этих роскошных одеждах. Совсем не могла помыслить.
Линь Цзиньлоу кормил Сянлань до тех пор, пока она не покачала головой, отказываясь, а затем, наполовину уговорами, наполовину приказом, заставил ее съесть чашку каши. Только после этого он сам взял палочки и принялся жадно поглощать еду. В тот же миг Сяо Цзюань и Хуашань убрали остатки трапезы, подали свежие фрукты и сладости, заварили горячий чай и набросили Сянлань на плечи жакет нефритового цвета с вытканным золотом скрытым узором «двойное счастье у порога».
Вдвоем в павильоне они вели неспешный, пустяковый разговор, пересказывая домашние новости последних дней, вспоминая тех, кого нужно поздравить, и упоминая письмо от Линь Дунсю. Сю-цзе-эр, выносив положенный срок, родила дочь; хотя в душе она была разочарована, но дитя свое очень полюбила. Она описывала Сянлань повседневные мелочи, а в конце письма упомянула Цзянь Сиюнь.
Той Цзянь Сиюнь и впрямь в чем-то везло: она вышла в знатный род в качестве второй законной жены. Однако семья та была многочисленной, и от мала до велика никто не отличался легким нравом. У мужа были наложницы, от первого брака остались дети, а свекровь, наслушавшись слухов, была ей совсем не рада — лишь желание сына заставило ее согласиться. Тем не менее она продолжала смотреть на невестку с неприязнью и сразу после свадьбы приставила к сыну двух прелестных наложниц. Цзянь Сиюнь на языке была сладка, а в делах тверда: она лавировала между всеми, искала выгоду, где нужно — льстила или прикидывалась дурочкой, а где нужно — давила и вытесняла. Действовала она искусно, все просчитывала и держала под контролем, никогда не оставаясь в накладе ни на словах, ни на деле. Заручившись любовью мужа, она вела нескончаемую борьбу со свекровью, золовками и женами братьев, неизменно выходя победительницей и укрепляя свое положение в доме. Но в таком месте невозможно не нажить врагов. Два месяца назад, когда она на повозке возвращалась в родительский дом, кто-то втайне вложил в ухо лошади пшеничное зернышко. Животное, не в силах терпеть невыносимый зуд, впало в неистовство и понесло, выбросив ее из повозки. У Цзянь Сиюнь тут же случился выкидыш. Лекарь сказал, что кровотечение было опасным и жизнь удалось спасти с трудом, но в будущем иметь детей ей будет почти невозможно.
Сянлань помолчала и тяжко вздохнула:
— Сю-цзе-эр в конце написала: «Из этого видно, что небесная сеть огромна, она редка, но ничего не упустит, а круговорот возмездия не знает осечек». И мне хотелось бы сказать то же самое.
Линь Цзиньлоу коснулся щеки Сянлань, позволяя ей прислониться к своей груди:
— Дорогу под своими ногами каждый выбирает сам. Она в жизни слишком пеклась лишь о себе, так что неудивительно, что все закончилось именно так.
Оба надолго замолчали, и слышно было лишь, как побулькивает железный чайник на маленькой печи из красной глины.
- Сжигать цинь и варить журавля (焚琴煮鹤, fén qín zhǔ hè) — образное выражение, означающее грубое разрушение красоты и изящества, лишение ситуации всякого очарования. ↩︎
- Когда ученый встречает солдата (秀才遇到兵, xiù cai yù dào bīng) — идиома, описывающая ситуацию, когда образованный и разумный человек не может ничего доказать тому, кто действует грубо и не слушает доводов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
