Он сокрушался, что и впрямь был самым бесполезным сыном своего отца, истинным посмешищем для клана Шаньхай; с такой сентиментальностью ему вовек не совершить великих дел.
Однако в том-то и крылась трудность: что именно считать «великим делом»?
Если бы всё началось сначала, смог бы он, помня о бремени на своих плечах, хватить духу и сказать ей, что этого ребёнка оставлять нельзя?
Нет.
— Потому что я бы убедил себя: если в тех «великих делах» потерпел неудачу Шу Лое, то есть я. Если потерплю неудачу я, найдутся другие.
Сжимая её ладонь, покрытую тонкими мозолями, Инь Чжанли прижался своим лбом к её лбу:
— Но у тебя есть только я, и это должен быть именно я. Если я не могу дать и капли спокойствия любимой женщине, то какие бы «великие дела» я ни замышлял, полагаю, я не достоин победы.
Его голос, легкий, словно перышко, опустился в сердце Сян Хайкуй и, подобно искре, стал медленно выжигать степь1. Она сделала несколько глубоких вдохов, подняла голову и взглянула в его полные нежности глаза, ничего не сказав.
Инь Чжанли же видел, как мелко дрожат её длинные загнутые ресницы, а обычно иссиня-черные зрачки подернулись дымкой.
Он прекрасно знал: скажи он ещё хоть пару слов, она не выдержит и бросится к нему в объятия, заливаясь слезами.
Лучшее в этой девушке — не её храбрость.
То, что над её головой нависали огромные камни, а под ногами были острия ножей, лишь закалило её тело, превратив его в сталь и кость, но не сделало её сердце каменным.
На самом деле он этого и желал — чтобы она могла проявить слабость перед ним.
Но когда это случилось, он понял, что больше всего хочет видеть её счастливой, долго и бесконечно счастливой.
Он нарочно вздохнул:
— Видишь? С моим характером то, что «великие дела», которые я замышлял, дошли до нынешнего состояния — это невероятно трудно, просто чудо какое-то.
— Чудо? — Сян Хайкуй сбилась с мысли, скривила уголок губ и, вырвав руку, похлопала его по груди. — Тебе стоит благодарить свою удачу, что та, кого ты любишь — это я, и я не тяну тебя на дно, ясно?
Увидев, что она улыбнулась, Инь Чжанли тоже рассмеялся:
— И не говори. Но дело тут не в удаче, а в моем прозорливом взоре — ты того стоишь. Сяо Куй, ты достойна того, чтобы тебя выбирали решительно. Они не понимают: лишь тот, кто выбрал тебя, оказывается в выигрыше, а значит, я в итоге стану самым главным победителем.
— Перестань, это тошнотворно. — Раньше, когда он потерял память, Сян Хайкуй наслушалась этих похвал вдоволь. Когда они её допекали, она колотила его Тянькуаном по голове, пока он не терял сознание.
Но сейчас ей не было противно, напротив, в душе разлилась сладость.
Это было странное чувство, будто откусила кусочек рисовой лепешки «цыба» с тростниковым сахаром — мягко, сладко и липнет к зубам.
— Тошнотворно? А мне кажется, тебе очень нравится это слушать, — подразнил её Инь Чжанли.
— Отдыхай уже! — Сян Хайкуй в шутку замахнулась на него.
Если бы не его слабость, она бы и впрямь огрела его Тянькуаном. Развернув его за плечи, она подтолкнула его к краю кровати.
Горный ветер усиливался, и она закрыла открытую створку окна.
— Наша Сяо Куй такая заботливая, — похвалил он.
— Даже такой сильный ветер не может заткнуть тебе рот! — Чувствуя неловкость, она поспешила уйти.
— Куда это ты? Ты же только что клялась небом и солнцем2, что будешь оберегать меня так же, как когда я потерял память. — Инь Чжанли сел на край кровати и указал на угол, где хватило бы места для кушетки. — В те годы, когда я был лишен сил, ты всегда спала рядом, охраняя меня.
Сян Хайкуй, стоя к нему спиной, махнула рукой:
— Тогда мы были в пути, и я была совсем слабой. Нынешние времена не чета былым.
Инь Чжанли:
— Раз уж ты сказала, что всё будет как прежде, значит, должно быть точь-в-точь так же.
Не обращая на него внимания, она открыла дверь и вышла.
Из-за двери донеслось:
— О? Не держишь слово?
В голове у неё загудело, она просунула голову обратно в комнату:
— Я только проснулась, хочу выйти подышать воздухом, скоро вернусь. Идет, хозяин?
Инь Чжанли накрутил прядь длинных волос на палец и вскинул бровь:
— Неужели я не даю тебе вздохнуть?
Сян Хайкуй лишилась дара речи и уставилась на него:
— Ты только что избежал смерти, неужели не устал? Откуда столько вопросов?
Он развел руки в стороны с видом мученика, идущего на казнь:
— Очень устал, но если тебе нужно, то я не против…
— Хлоп! — Сян Хайкуй вернулась, с грохотом закрыла дверь и призвала метлу.
Веки Инь Чжанли дрогнули — он подумал, что за свои шуточки сейчас получит взбучку.
Но Сян Хайкуй всего лишь принялась подметать обломки деревянного стола.
— Наша Сяо Куй такая добродетельная, — Инь Чжанли лежал на боку, наблюдая, как она метет, с довольной улыбкой.
— Помалкивай, а то пыли наглотаешься, — Сян Хайкуй взмахнула метлой, нарочно подняв ворох древесной трухи.
Прикрыв нос, Инь Чжанли позволил длинному рукаву сползти, обнажив чистую крепкую руку:
— Я просто помогаю тебе вернуть те прежние ощущения.
Сян Хайкуй и впрямь ощутила то самое чувство тошноты от его слов и подумала: раз так, не вини меня, если я применю тяжелую артиллерию!
Развернувшись с метлой в руках, она уперлась одной рукой в бок:
— Вставай.
Инь Чжанли моргнул и послушно сел.
Сян Хайкуй вздернула подбородок:
— Слезай с кровати.
Инь Чжанли повиновался.
— На, — Сян Хайкуй швырнула ему метлу, сбросила обувь, прыгнула на кровать и забралась под его одеяло. — Хочешь, чтобы я вспомнила прежние чувства? В те времена я только защищала тебя, а застилать постель, подавать чай и воду, шить и вышивать, даже чистить крабов — всё это делал ты. Забыл?
Его улыбка постепенно стала неловкой.
Наконец-то она отыгралась, и Сян Хайкуй чувствовала себя великолепно:
— Раз уж говорим «как прежде», значит, всё должно быть точь-в-точь так же.
Инь Чжанли дважды кашлянул:
— Но мое нынешнее состояние…
Впрочем, если он будет спорить и дальше, что, если она откажется оставаться с ним в одной комнате?
Он взял метлу и собрался развернуться.
— Погоди, — Сян Хайкуй закинула ногу на ногу и с крайне манерным видом протянула руку. — Сначала налей мне чаю.
Ничего страшного, всё равно они здесь вдвоем, можно считать это милой игрой.
Инь Чжанли воспринимал это как любовную игру, но Сян Хайкуй думала иначе.
Она помыкала им совершенно не выбирая момента, точно так же, как когда он потерял память.
Поэтому, когда его самочувствие немного улучшилось, он не осмеливался лишний раз выходить наружу и тем более позволять соплеменникам заходить к нему.
В особенности это касалось старейшин, которые вечно хотели спросить: раз уж диски формаций получены, когда же можно будет выпустить остальных узников?
Инь Чжанли отделывался одной лишь фразой: «Ещё не время».
Но Бай Синсяня было не остановить.
— Инь-шушу!
Бай Синсянь всё время занимался привлечением на свою сторону малых кланов, и, едва прознав о возвращении Инь Чжанли, тут же примчался назад.
Бросив Лу Сицяо, он превратился в маленького хомячка и всю дорогу бежал со всех ног.
На двери не было охранных печатей, но он не смел входить без спроса и, тяжело дыша, постучал:
— Инь-шушу?
В комнате у Инь Чжанли по спине пробежал холодок. Он бросил взгляд на почти очищенного краба в своих руках, а затем посмотрел на сидящую напротив Сян Хайкуй, которая как раз ела половинку крабьей ножки, макая её в уксус.
- Искорка разжигает пожар в степи (燎原, liáoyuán) — об искре, перерастающей в масштабное пламя; метафора стремительного развития чувств. ↩︎
- Клясться небом и солнцем (指天誓日, zhǐ tiān shì rì) — приносить торжественную и нерушимую клятву. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
