Дневник безумного старика — 17 июля. Продолжение вчерашнего дневника.
Я поначалу не хотел говорить Сацко, но вчера внезапно передумал и решил, что лучше всё же сказать ей. Почему я так поступил?
Одной из причин было желание увидеть её выражение лица и реакцию, когда она узнает. Другой — узнать, что она почувствует, увидев отпечатки своих красных подошв на белой бумаге. Увидев свои ноги, которыми она всегда так гордилась, запечатлёнными на белой бумаге подобно стопам Будды, она наверняка была бы вне себя от радости. Мне очень хотелось увидеть её счастливую улыбку. На словах она непременно сказала бы: «Дедушка совсем из ума выжил», а в душе втайне ликовала бы. Однако, когда я поведал ей об истинном предназначении, она лишь безучастно спросила:
— Для чего это нужно?
Но, по крайней мере, я убедился, что Сацко не возражает и даже проявляет любопытство. Тогда я попросил горничную принести две большие простыни, сложил их и расстелил на татами, приготовил киноварь и кисть, а затем сказал Сацко:
— Сацко, это не составит труда, просто ложись на эту простыню, а всё остальное сделаю я.
— Так пойдёт? Киноварь не испачкает мою одежду?
— Ни в коем случае. Я нанесу её только на подошвы.
Сацко, как я и просил, легла на спину, вытянув ноги вместе и чуть приподняв их, чтобы мне было лучше видно.
Когда всё было готово, я взял ватный тампон, пропитанный киноварью, и, расставив её ступни на два-три дюйма друг от друга, начал тщательно похлопывать тампоном сначала по правой ноге, чтобы каждая чёрточка отпечаталась чётко.
Из-за того что моя левая рука плохо слушалась, мне не хватало сил, дело не спорилось, и я всё время пачкал ночную рубашку Сацко. Я наносил краску снова и снова, становясь всё более возбуждённым и ничуть не чувствуя усталости.
Наконец обе ступни были покрыты краской. Я принялся прикладывать листы бумаги к ногам, но сколько ни пытался, удовлетворительного результата не выходило. Двадцать листов были испорчены до единого, и я позвонил в Тикусуйкэн, чтобы они немедленно прислали ещё сорок листов. На этот раз я сменил тактику: смыл всё, что нанёс раньше, усадил Сацко на стул, а сам лёг у её ног и, глядя снизу вверх, стал наносить киноварь, а затем попросил её наступить на бумагу.
Изначально я планировал закончить до возвращения Годзи и остальных, убраться в комнате и сделать вид, будто ничего не произошло. Однако всё пошло наперекосяк: Годзи и остальные вернулись ещё до девяти часов. Услышав стук в дверь, я не успел ответить, как они вошли. Сацко поспешно скрылась в ванной, а на полу повсюду валялись красные и белые обрывки ткани. Они в растерянности переглянулись. Сасаки-сяоцзе молча измерила мне давление.
— Двести тридцать два, — произнесла она с серьёзным лицом.
Утром семнадцатого числа Канко, ни с кем не попрощавшись, в одиночку уехала в Токио. Мы узнали об этом только в одиннадцать.
— Сацко уехала, — придя ко мне около одиннадцати часов, сказала Годзи.
— Когда ты об этом узнала?
— Только что. Служащий на стойке регистрации сказал, что супруга только что одна уехала в Итами.
— Враньё! Ты знала об этом заранее.
— Откуда же мне было знать?
— Чепуха. Лисица-оборотень, это наверняка твоих рук дело.
— Вовсе нет, человек со стойки регистрации сказал, что супруга оставила наказ: она уезжает раньше всех и летит рейсом «Джапан Эйрлайнз», и чтобы никому не говорили до тех пор, пока она не прибудет в Итами. Я сама была поражена, когда услышала это.
— Лжёшь. Старая лиса, это ты довела Сацко и вынудила её уехать. Вы с Рикуко только и знаете, что сеять раздор, это я, старый дурак, запамятовал.
— Ох, ну как вы можете такое говорить! Это уже чересчур!
— Сасаки-сяоцзе.
— Слушаю.
— Ты ведь тоже скажешь, что услышала это от Годзи. Вы сговорились обмануть старика и выставили Сацко вон.
— Вы напрасно клевещете на Сасаки-сяоцзе. Сасаки-сяоцзе, подожди пока в холле. Пользуясь случаем, я хочу кое-что спросить у дедушки. Раз уж меня прозвали лисицей-оборотнем, теперь я могу говорить всё, что угодно.
— У хозяина высокое давление, пожалуйста, не злите его сильно…
— Хорошо, я знаю.
Годзи сказала мне следующее.
— То, что ты обвиняешь меня в бегстве Сацко — чистой воды навет. Я полагаю, что у её отъезда есть иная причина. Не знаю какая, но думаю, дедушка и сам догадывается, — проговорила она с насмешкой.
Я ответил:
— О том, что она в ладах с Харухисой, знаю не только я; она и сама открыто об этом заявляет, и муж её, Дзёкичи, об этом знает, можно сказать, нет человека, который бы не знал. Однако нет никаких доказательств того, что между ними существует непозволительная связь, никто в это не поверит.
— Неужели и впрямь никто не верит? — Годзи странно усмехнулась и продолжила: — Не знаю, стоит ли такое говорить, но, по-моему, поведение Дзёкичи труднообъяснимо. Если бы между Сацко и Харухисой что-то было, то Дзёкичи не смог бы делать вид, что ничего не замечает, и потакать им. Поэтому мне кажется, что у Дзёкичи тоже кто-то есть на стороне. Можно сказать, Сацко и Дзёкичи пришли к молчаливому согласию или, если угодно, достигли взаимопонимания.
Пока Годзи говорила, меня захлестнула такая ненависть к этой женщине, что я едва не закричал, но сдержался, побоявшись, что от ярости лопнут артерии. Хоть я и сидел в кресле, в глазах у меня потемнело, и я едва не свалился. Увидев, как я побледнел, Годзи тоже не на шутку перепугалась.
— Замолчи, уходи.
Пролепетал я, дрожа всем телом и собрав последние силы. Почему я так разозлился? Неужели из-за того, что она раскрыла ту тайну?
Годзи ушла. Из-за вчерашней чрезмерной активности всё моё тело невыносимо ныло. Ночью я тоже спал плохо: выпил три таблетки адалина, налепил на спину, плечи и поясницу несколько пластырей «Салонпас», но так и не смог сомкнуть глаз. В итоге я решил вернуться в Токио дневным поездом. Сасаки-сяоцзе яростно протестовала и, едва не плача, умоляла меня: как можно путешествовать с таким высоким давлением? Нужно хотя бы три-четыре дня соблюдать полный покой, пока давление не придёт в норму. Я и слушать не хотел. Годзи пришла извиниться и предложила сопровождать меня в Токио. Я сказал: «Видеть тебя не могу, если поедешь, садись в другой вагон»…
18-е число. Вчера в 15:02 я сел на экспресс «Кодама», отправлявшийся из Киото. Мы с Сасаки-сяоцзе ехали в первом классе, а Годзи — во втором. В девять вечера прибыли в Токио. Моя жена, Рикуко, Дзёкичи и Сацко — все четверо встречали нас на вокзале. Опасаясь, что я не смогу идти, они даже привезли каталку. Наверняка это Годзи велела им подготовить её по телефону.
— Что это такое? Глупость! Я вам не Хатояма!
От моих капризов все растерялись, не зная, что и предпринять. Вдруг чья-то мягкая рука схватила меня за правую ладонь — это была рука Сацко.
— Ах, дедушка, послушайте же меня.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
