На юг. Миновав рынок и пройдя еще несколько улиц, они вскоре добрались до окраин Хуайиня. Цзин Тяньмин молча следовал за А-Юэ на небольшой холм. В душе его боролись любопытство и сомнение, но, поскольку А-Юэ ничего не объяснял, он не стал расспрашивать. Тяньмину просто казалось, что этот день — самый счастливый с тех пор, как он покинул Сяньян.
А-Юэ выхватил из-за пазухи Цзин Тяньмина большой баозы1 и, откусив кусок, великодушно сообщил, что готов поделиться с ним одним. Они шли по лесу, петляя среди деревьев и перекусывая на ходу. Доев, А-Юэ старательно облизал каждый палец и, лишь когда остался доволен, удовлетворенно вздохнул:
— Это самый вкусный баозы, какой я только ел в своей жизни.
С этими словами он забрал три оставшихся пирожка у Цзин Тяньмина, бережно завернул их и спрятал за пазуху.
Пройдя сквозь лесную чащу, они вышли к косогору. Возле него в лучах солнца искрился ручей, с журчанием сбегал вниз чистый водопад. Глазам Цзин Тяньмина предстал давно заброшенный ветхий храм: деревянные колонны прогнили, а черепица на крыше во многих местах обвалилась.
— Дошли, — сказал А-Юэ, входя внутрь, и небрежно представил свое жилище. — Это мой дом. Не стесняйся, заходи, присаживайся.
Цзин Тяньмин стоял, разинув рот. Он взглянул на статую божества Сянцзюнь2, стоявшую на алтарном столе, и уселся на кучу соломы, которую А-Юэ назвал очень удобной. Мальчик огляделся по сторонам. Хотя в разрушенном храме не было ничего ценного, сама мысль о том, что ребенок может жить один, казалась ему вполне осуществимой. Он преисполнился восхищения и, не обращая внимания ни на покосившийся стол, ни на слой пыли в цунь толщиной, принялся расхваливать жилье. Видя, что Цзин Тяньмин нисколько не брезгует его домом, А-Юэ тоже очень обрадовался.
— Ква! Ква! — из соломы, на которой сидел Цзин Тяньмин, вынырнули две утки, переваливаясь с боку на бок. Цзин Тяньмину это было в диковинку, и он протянул руку, чтобы погладить птиц с серовато-белым оперением. А-Юэ тем временем залез под облезлый покосившийся алтарь, спрятал там баозы и с величайшей осторожностью вылез обратно, прижимая к груди какой-то сверток. Цзин Тяньмин с любопытством склонил голову, наблюдая, как А-Юэ торжественно разворачивает слой за слоем.
— Что это? — спросил Тяньмин, указывая на сверток.
— Это утиное яйцо, я его высиживаю.
— А почему не позволишь утке-матери его высидеть?
— Это моё яйцо, я сам его высижу, — А-Юэ осторожно опустил желтоватое яйцо за ворот своей одежды и прикрыл его рукой на животе.
Цзин Тяньмин кивнул:
— Думаю, когда утенок вылупится, он будет очень милым.
— Утята очень милые, — А-Юэ поднял голову и внезапно добавил: — А когда он вылупится, я убью его де и маму.
Договорив, он с вызовом посмотрел прямо в глаза Цзин Тяньмину, ожидая его реакции. А-Юэ делал подобное не впервые. Больше года назад, когда храм уже пришел в упадок, сюда изредка приходила совершать подношения одна старушка. Видя, что А-Юэ совсем ребенок, она жалела его и каждый раз приносила остатки еды. Но однажды она застала А-Юэ за забоем утки. Узнав причину, старушка посмотрела на него с отвращением и ужасом, и после этого, разумеется, больше не приходила.
Однако Цзин Тяньмин, выслушав его, даже не изменился в лице. Он лишь спокойно произнес:
— Да, тогда у утенка тоже не будет де и мамы, совсем как у тебя, и ты не будешь чувствовать себя одиноким.
А-Юэ ошеломленно уставился на него. Рука, придерживавшая яйцо, мелко задрожала, а глаза покраснели.
Цзин Тяньмин развязал пояс и протянул его А-Юэ:
— У меня тоже нет де. Моя нян перед смертью зашила это мне в одежду, я узнал об этом только когда подрос. Смотри!
Из складки пояса Цзин Тяньмин достал аккуратно сложенный кусок белого шелка. На нем изящным почерком Ли Цзи было написано: «Гряда за грядой далёкие горы, ущербная луна сквозь тучи, что за вечер сегодня? Скитания на краю света. Тех, кто помнит, много, тех, кто обрёл — мало, что это за слёзы? Им не будет конца. Горы и воды прежние, мир не пробудился, где же пристанище? Тихо ждать рассвета». Это стихотворение Ли Цзи написала после того, как узнала от Хань Шэня, что Цзин Кэ под видом посла царства Янь отправился убить Ин Чжэна. Предчувствуя, что день расставания с любимым сыном неизбежно настанет, она записала на этом шелке всю свою судьбу, любовь и ненависть, а также бесконечные надежды на будущее ребенка, и тайно зашила в одежду Тяньмина. Сам же Цзин Тяньмин обнаружил предсмертное послание матери только после прибытия в Хуайинь и с тех пор никогда с ним не расставался.
— Что здесь написано? — с недоумением спросил А-Юэ, разглядывая иероглифы.
— Я и сам точно не знаю, — бесстрастно ответил Цзин Тяньмин, сжимая ткань в руках. — Знаю только, что это единственная вещь, оставшаяся от моей нян.
— Как хорошо, — А-Юэ сел рядом с Цзин Тяньмином, и они вместе замерли, погрузившись в свои мысли.
Двое сирот сидели плечом к плечу. Цзин Тяньмин посмотрел на уток, разгуливавших вокруг них, и внезапный порыв сочувствия к товарищу по несчастью захлестнул его сердце. Он резко, с силой разорвал шелк надвое и, раскрасневшись, встал перед А-Юэ:
— На! Это тебе. Теперь у нас обоих будет мама.
А-Юэ взял лоскут и крепко стиснул зубы, сдерживая слезы. Лишь спустя долгое время он взволнованно проговорил:
— Тьфу на твои баозы! Я никогда никого не приводил к себе домой. Я показал его тебе только из-за тех пяти… нет, четырех вонючих баозы! И не вздумай никому рассказывать.
- Баозы (包子, bāozi) — китайские пирожки из дрожжевого теста, приготовленные на пару. ↩︎
- Сянцзюнь (湘君, xiāngjūn) — божество реки Сян в древнекитайской мифологии. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
