Когда наступил тот день и только начало смеркаться, в «Подворье изящных напевов» уже бурлило море людей, и яблоку негде было упасть. В усадьбе горели два ряда высоко подвешенных фонарей, под которыми шумела толпа, здесь собрались и утончённые литераторы, и простые забойщики скота. Лю Юаньвай со всем семейством и многочисленной свитой величественно расположился среди присутствующих. Рядом с ним сидела Лю-ши, и они вполголоса переговаривались и смеялись. Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая наложницы, каждая разодетая словно яркий цветок, окружили их, но, не смея подать голоса, лишь толкали друг друга, указывали пальцами и оживлённо общались на языке жестов.
Лю Би, Цзин Тяньмин, А-Юэ и Сян Юй с воодушевлением уселись в самом первом ряду. Даже Гай Лань по велению Гай Не специально закрыла свою лавочку с баоцзы на один день. Остальные же — те, кого лечили, кому вправляли кости, разминали спину или ставили иглы в голову — пришли целыми семьями, созывая друзей и товарищей. Все они, вытянув шеи, смотрели на цинь Цзяовэй в беседке, ожидая появления божественного лекаря Дуаньму Жун.
Вэй Чжуан, опустив голову и прикрыв глаза, скрывался в конце толпы.
— Хоть бы Дуаньму-гунян поняла мои чувства, — без конца молился он про себя.
Вдруг послышался чей-то крик:
— Идёт, она выходит!
Подняв голову, он увидел, как Дуаньму Жун легко коснулась пальцами струн. Толпа тут же принялась приструнивать друг друга тихим шиканьем, и мгновенно воцарилась тишина. Тонкие, словно ростки лука, пальцы Дуаньму Жун задвигались, и звуки циня слились с её пением.
— О, ворот твой лазоревый в сердце моём навсегда… Если я не приду к тебе — неужто не будет вестей?1 — запела Дуаньму Жун под аккомпанемент циня. — О, пояс твой лазоревый в мыслях моих навсегда… Если я не приду к тебе — неужто ты сам не придёшь? Как томительно ожидание на городских стенах! День, проведённый без милого, подобен трём месяцам!
Это были именно те чувства, о которых хотел поведать Вэй Чжуан. Он приложил немало усилий, чтобы разыскать песню «Цзыцзинь» из «Нравов царства Чжэн», и теперь слушал пение, словно в забытьи. Мягкий говор У2 у Дуаньму Жун в точности передавал его долгую тоску: «В глубине души я жду лишь того, кто носит лазоревые одежды. Я не пришёл навестить тебя, но разве ты подала мне хоть весточку? Разве ты забыла меня только потому, что я не пришёл? Когда я был в Сяньяне, я не мог сомкнуть глаз ни во сне, ни наяву, бесцельно бродил туда-сюда, и в каждом моём движении, в каждом вздохе была лишь тоска по тебе».
Вэй Чжуан, охваченный чувствами, невольно расчувствовался, однако остальные присутствующие лишь недоумённо переглядывались. Даже Цзин Тяньмин не мог скрыть изумления, а сидящий рядом А-Юэ прыснул со смеху. Цзин Тяньмин поспешил толкнуть его локтем, призывая замолчать. Лю Би стиснул зубы, из последних сил сдерживаясь, а лицо Сян Юя стало мертвенно-бледным, и на лбу выступил пот.
Никто не ожидал, что при столь чистом и нежном голосе Дуаньму Жун, звуки пяти струн циня Цзяовэй — гун, шан, цзюэ, чжи и юй — будут совершенно не связаны друг с другом. Это больше походило на то, как молоты, грабли, мотыги и серпы в ожесточении рубят друг друга, или как если бы в один голос закричали вороны, заржали кони, завыли волки и заревели ослы. Когда Дуаньму Жун перешла ко второй строфе, некоторые начали качать головами, другие обхватили их руками, но все слушатели старались держаться из последних сил, боясь прогневать Дуаньму-гунян. Ведь если она рассердится и откажется лечить их в будущем, это станет невосполнимой потерей.
Когда Дуаньму Жун дошла до третьей строфы, один отважный крестьянин встал и принялся громко хлопать, крича:
— Дуаньму-гунян поёт чудесно! Чудесно поёт!
К несчастью, едва он договорил, как изо рта у него пошла пена, и он рухнул на землю. Пятая наложница Лю Юаньвая терпела весь день, не смея произнести ни слова из своего дневного лимита, но теперь не выдержала и вскрикнула нежным голосом:
— Прекратите играть! Я больше не могу этого выносить!
Сидевшая рядом Вторая наложница тут же подхватила:
— И я не могу!
Третья наложница повалилась на землю, её начало тошнить, и она простонала:
— Скорее… скорее… бежим отсюда!
Четвёртая наложница вцепилась в Лю Юаньвая и разрыдалась:
— Это просто невыносимо, невыносимо слушать! Лао-е! Прошу, заступитесь за меня!
Стоило Второй, Третьей, Четвёртой и Пятой наложницам подать пример, как остальные, воспользовавшись суматохой, начали разбегаться, волоча за собой детей. Те, кто был выносливее, бежали сломя голову, продирались сквозь бамбуковую рощу и выскакивали вон из «Подворья изящных напевов». В мгновение ока в саду остались лишь четверо юношей, стоявших впереди. Вэй Чжуан увидел, как один из них, маленький нищий с лицом в грязи, повалился на землю от смеха. Другой, крепкий юноша в богатых одеждах, осторожно похлопывал по спине бледного книжника, которого тошнило. Лицо третьего, миловидного юноши, выражало одновременно изумление и сочувствие. Он бросил на Дуаньму Жун утешающий взгляд.
Дуаньму Жун внезапно пришла в себя, резко встала, подхватила цинь Цзяовэй и скрылась в бамбуковой хижине. Вэй Чжуан, немного помедлив, поспешил мимо четверых юношей и, даже не взглянув на них, вбежал в дом.
В главном зале Вэй Чжуан не нашёл и следа Дуаньму-гунян и отправился искать её во внутренних покоях. Он уже обдумывал, как бы получше её утешить, но вдруг услышал доносившийся изнутри низкий мужской голос. Вэй Чжуан вздрогнул и замер, а затем, затаив дыхание, осторожно подошёл ближе. Стоило ему приблизиться, как он услышал дрожащий от слёз голос Дуаньму-гунян:
— Ты… что ты всё ещё здесь сидишь? Все уже разбежались.
После недолгого молчания мужчина мягко ответил:
— Не печалься. Давай сделаем так, ты сыграешь ещё раз, а я буду слушать.
Сердце Вэй Чжуана в тот же миг рухнуло в бездну. Этот голос был ему слишком знаком. Кто это мог быть, если не Гай Не?
«Так он всё это время скрывался в Хуайине!» — подумал Вэй Чжуан. «Но как он познакомился с Дуаньму-гунян? Все остальные были в саду, и только он один ждал её внутри дома. Неужели он и Дуаньму-гунян… неужели…» В одно мгновение тысячи мыслей пронеслись в его голове. Он не знал, войти ему или отступить. «Всё повторяется в точности так же, как много лет назад. Небо… Небо слишком несправедливо ко мне, к Вэй Чжуан».
При этой мысли глаза Вэй Чжуана наполнились слезами, и он долго стоял как вкопанный. Внутри больше не доносилось ни звука, но спустя мгновение тишину вновь прорезали звуки циня, напоминающие крики ворон, ржание коней, вой волков и рев ослов. Стоя снаружи дома, Вэй Чжуан в унисон этой музыке издал долгий вздох.
— Кто там? — услышав звук, Гай Не поспешил наружу. Едва он переступил порог «Подворья изящных напевов», как до него донеслись слова:
— Гай Не, о Гай Не, тебе стоит жить долго и счастливо.
Этот голос был так знаком, что Гай Не взволнованно закричал:
В лунном свете лицо Вэй Чжуана казалось ещё бледнее. Он смотрел на своего старшего брата, которому уже перевалило за сорок. Его глаза, подобные звёздам, оставались всё такими же чистыми и благородными, а на лице отражалась лишь искренняя забота. Вэй Чжуан печально улыбнулся Гай Не и, применив цингун, скрылся в северном направлении.
- О, ворот твой лазоревый… (青青子衿, qīng qīng zǐ jīn) — строка из классического свода песен «Шицзин», выражающая тоску по возлюбленному. ↩︎
- Мягкий говор У (吴侬之语, wú nóng zhī yǔ) — нежный и мелодичный диалект, характерный для жителей исторического региона У на юге Китая. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
