— Я только что думал, почему ты так поступил? Причин не больше двух. Во-первых, в твоём сердце наверняка жива тоска по друзьям, и, раз уж ты не желаешь с ними видеться, подражание их манерам может принести тебе хоть какое-то утешение. Что же касается второй причины… — Тань Чжицюэ прямо посмотрел на Цзин Тяньмина и продолжил: — Без сомнения, это связано с тем случаем восемь лет назад, когда ты открыл городские ворота. Все эти восемь лет я тоже не переставал размышлять, в конце концов, правильно ли поступил Тяньмин? Или неправильно? Если ты был прав, значит, мы все ошибались? А если правы были мы, значит, один лишь Цзин Тяньмин был виноват? Восемь лет я обдумывал это со всех сторон, взвешивал и перепроверял, но так и не нашёл твёрдого ответа.
— Я, скорее всего, не переживу эту ночь. — Тань Чжицюэ грустно улыбнулся. — Встреча с тобой в такой час навела меня на новые мысли. Подумай, может ли быть такой вопрос, на который скажешь «правильно» — и это будет неверно, а скажешь «неправильно» — и это тоже будет не совсем верно? Всю жизнь я обучался в школе конфуцианства. Раньше, читая «Мэнцзы», я наткнулся на то, как Цзэнцзы описывал великое мужество Кун Фуцзы: «Даже если против меня выйдут миллионы, я всё равно пойду»1. В то время моё сердце преисполнилось восхищения. Я думал, какое же это величественное мужество? И я, как твой гэгэ, с тех пор всю жизнь неукоснительно следовал этим словам. — Тань Чжицюэ слегка повернул голову, задумчиво глядя из пещеры, вздохнул и добавил: — Но старый учитель также говорил: «В семьдесят лет я следовал желаниям сердца, не преступая правил»2. Только сегодня я смог сопоставить эти две фразы. Они ведь в некотором роде противоречат друг другу, не так ли? Если и впрямь следовать правилу «хоть против миллионов, но пойду», как же тогда человеку дожить до семидесяти лет? — Тань Чжицюэ в шутку высунул кончик языка и снова улыбнулся. — Услышь это мой наставник Дуаньму, я бы снова получил палками. Неудивительно, что старый учитель говорил, что даже человеку с его добродетелью потребовалось достичь семидесятилетнего возраста, чтобы перестать совершать ошибки, не так ли? — Цзин Тяньмин, выслушав это, тоже не сдержал улыбки.
— Это всего лишь моё личное мнение, — сказал Тань Чжицюэ. — Ты и сам подумай. Люди вечно находятся в плену дилемм. Разве есть под этим небом кто-то, кому не приходится трудно? А что любят болтать другие — пусть болтают. Даже если ты запретишь им, они всё равно будут говорить, разве не так? Словом, не зацикливайся на одном и том же, раздумывая снова и снова. Нужно идти вперёд, идти широким шагом, а заслуги и ошибки оставить позади. Замереть в одной точке — боюсь, такое под силу только мудрецам.
Тань Чжицюэ взял Цзин Тяньмина за руку и искренне произнёс:
— Если можешь, не беги больше. Будь собой. Например, сейчас ты не Хуа Шэнцзян и не Лю Би, а Цзин Тяньмин. Цзин Тяньмин сидит передо мной и разговаривает со мной. Мне, как твоему гэгэ, от этого очень, очень хорошо… Кхе-кхе-кхе… Эх, есть вино? Давай выпьем по чарке.
Хотя ему оставалось жить совсем недолго, Тань Чжицюэ всё ещё беспокоился о нём. «Не думал я, что в этом мире ещё есть кто-то, кому я не безразличен…» — Цзин Тяньмин был тронут так глубоко, что это невозможно было выразить словами. Он вышел из пещеры и сказал Синь Яньянь:
— Пожалуйста, сходи к Ло Дахуаню и возьми немного вина.
— Я сейчас схожу, Юэ-дагэ… Ой, нет, Цзин-дагэ, подождите немного.
Оказывается, Синь Яньянь какое-то время слушала их разговор и, почувствовав неловкость, заранее тихо отошла от пещеры и ждала снаружи.
— Юэ-дагэ? Это ещё кто? — с подозрением спросил Тань Чжицюэ.
— Да так, никто, — ответил Цзин Тяньмин, почёсывая голову и возвращаясь к ложу Тань Чжицюэ. — Просто имя, которое я ляпнул наугад.
— Та девушка, что сейчас говорила, это ведь Гао Юэ? — снова спросил Тань Чжицюэ. — Я ещё помню её голос. Помнится, тогда в Гуйлине, разве она не ушла? Почему снова…
— Нет! Она не Гао… — Цзин Тяньмин запнулся. Он хотел назвать имя, но передумал. — Она дочь Чжанмэня школы Багуа Синь Цюйцзе, Синь Яньянь.
Видя крайнее смущение на лице Цзин Тяньмина, Тань Чжицюэ почувствовал, что сболтнул лишнего:
— Вот как? Голоса так похожи, так похожи. Эх, не будем об этом. Гляди, Синь-гунян несёт вино.
— Выпьем же.
— Выпьем.
Они тут же принялись пить чарка за чаркой, а Синь Яньянь, которую тоже пригласили, волей-неволей присела рядом и прикладывалась к вину маленькими глоточками. Когда оба уже порядком захмелели, Цзин Тяньмин сказал:
— Брат Тань, не беспокойся. В тот день, когда я встречу Шао Гуанцина, я, как твой сюнди, обязательно отомщу за тебя.
— Нет, не нужно, — неожиданно Тань Чжицюэ замахал рукой. — Всё равно он меня не ранил. Сначала я очень злился, но теперь, после разговора с тобой, мне кажется, что и Гуанцину тоже приходится нелегко. Ему и так живётся тяжко, зачем мне ещё сводить с ним счёты? Только вот, Тяньмин, боюсь я, что Гуанцин… Среди тысяч учеников нашей школы конфуцианства не нашлось никого, кто отправился бы на подмогу. Я слышал, что циньские воины в городе Сяньян заживо хоронили моих собратьев-конфуцианцев и сжигали наши канонические книги. И всему виной тот кусок белой яшмы. Я знаю, дело это трудное, но могу просить только тебя, брат мой. Тогда, встретившись в загробном мире со своим наставником, я смогу дать ему ответ.
— Брат Тань, будь спокоен, — ответил Цзин Тяньмин со слезами на глазах. — Я обещаю тебе.
— Прекрасно. Давай! Выпьем ещё.
— Выпьем!
Так они продолжали пить, смеясь и беседуя, пока солнце не скрылось за горизонтом, и пока Тань Чжицюэ незаметно для самого себя не выронил из рук чарку, внезапно отойдя в мир иной.
«До самой смерти ты не ведал страха перед кончиной, думая лишь о своих соратниках…» — Цзин Тяньмин посмотрел на застывшее лицо Тань Чжицюэ, поднял чарку и почтил его память последним глотком. — Добрый брат, ты воистину достоин звания первого ученика конфуцианской школы нашего времени, ты истинный цзюньцзы. Разве я, Цзин Тяньмин, посмею не последовать примеру великих предшественников?
Цзин Тяньмин осушил чарку и бросил её на землю. Той же ночью он забрал Синь Яньянь и покинул логово разбойников.
- Даже если против меня выйдут миллионы, я всё равно пойду (虽千万人，吾往矣, suī qiān wàn rén, wú wǎng yǐ) — выражение из классического трактата «Мэнцзы», описывающее непоколебимую решимость следовать своему долгу, несмотря на любое противодействие. ↩︎
- В семьдесят лет я следовал желаниям сердца, не преступая правил (七十而从心所欲，不逾矩, qī shí ér cóng xīn suǒ yù, bù yú jǔ) — знаменитое изречение Конфуция из «Лунь юй», характеризующее высшую ступень духовной свободы и морального совершенства. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
