Дальняя дорога была не за горами, поэтому Вэй Жао и Лу Чжо не стали оставаться в доме Чэнъань-бо на обед, а, пробыв там пол-шичэня, вернулись в дом Ин-гогун.
У Лу Чжо имелись свои дела, которые требовали распоряжений, а Вэй Жао в задних покоях наблюдала за тем, как служанки собирают вещи.
— Говорят, на севере весна наступает поздно, не взять ли гунян пару плащей?
— Гунян привыкла к своей постели, но кровать с собой не увёзёшь, так что возьмём два одеяла.
— Украшений тоже нужно взять побольше. Когда шицзы-е прибудет в Цзиньчэн, местные чиновники наверняка устроят приёмы. Гунян пойдёт на банкеты, так что нельзя одеваться слишком просто.
Люя и Битао хлопотали, не покладая рук, то бормоча что-то себе под нос, то спрашивая друг друга.
Вэй Жао сидела на лежанке и с улыбкой наблюдала за ними, её фениксовые глаза1 ярко блестели.
Люя уложила один сундук, обернулась к гунян и с улыбкой сказала:
— Неужели гунян так рада возможности отправиться в путь?
Они знали лишь то, что Вэй Жао едет в Цзиньчэн. Поездку в загородный дворец на горе Сишань нужно было держать в строгом секрете. Вэй Жао скрывала правду даже от своих доверенных служанок. Во всём столичном городе об этой тайне знали лишь она сама, Лу Чжо, Шоуань-цзюнь, фужэнь Ин-гогуна и император Юаньцзя во дворце.
— Гунян уже столько времени замужем, и наконец-то шицзы-е сделал хоть что-то правильно, — Битао уложила ватное одеяло, говоря это с долей радости и в то же время с некоторым пренебрежением.
Видя, что четыре сундука почти собраны, Вэй Жао сказала Битао:
— Иди и ты в свою комнату, соберись. Здесь прислуживать останется Люя.
В эту поездку Вэй Жао было удобно взять только одну служанку, и она выбрала бойкую и смешливую Битао.
Битао ушла лёгким шагом.
Вскоре пришла Хэ-ши. Она увела Вэй Жао во внутренние покои и долго говорила с ней по душам. Как свекровь, Хэ-ши больше всего беспокоилась об одном: она боялась, что Вэй Жао забеременеет в дороге, и тряска в пути повредит плоду.
Вэй Жао смутилась:
— Мать, не волнуйтесь. Если это случится, я буду осторожна.
Дав наставления невестке, Хэ-ши отправилась к сыну. Сундуки Лу Чжо были давно собраны, и сейчас он читал книгу в кабинете. Узнав о приходе матери, Лу Чжо вышел в зал, чтобы поговорить с ней. Когда он был в хорошем расположении духа, Лу Чжо являл собой образчик благородного цзюньцзы и относился к матери с глубоким почтением.
Хэ-ши боялась сына только тогда, когда он был холоден, а такого Лу Чжо она не опасалась. Дав несколько советов по повседневным делам, Хэ-ши кашлянула, отпила чаю и, глядя на сапоги сына, произнесла:
— В дальнем странствии, если Жао-Жао понесёт, не забудь нанять надёжную поцзы, чтобы присматривала за ней. Жао-Жао и ребёнок — это самое важное, не думай только о себе.
Лу Чжо с улыбкой ответил:
— Я знаю. Даже если Жао-Жао не будет беременна, я всё равно буду ставить её радость выше собственной.
Хэ-ши…
Она имела в виду, что как только невестка забеременеет, сыну не следует делить с ней ложе. Почему же ответ сына прозвучал так, будто он её не так понял? Сын не понимал намёков, поэтому Хэ-ши пришлось сказать прямо:
— Если Жао-Жао и впрямь будет в тягости, вы двое должны спать в разных комнатах. Ладно, поторапливайтесь со сборами, я пойду.
Оставив сына в недоумении, Хэ-ши быстро ушла.
Лу Чжо с горькой усмешкой проводил мать. Беременность? Разве что это понадобится для притворства. Если он сейчас посмеет хоть пальцем коснуться Вэй Жао, она зарубит его мечом.
Ранним утром следующего дня перед воротами дома Ин-гогун выстроились две повозки. Одна — для людей, другая — для сундуков. А-Гуй вместе с прислугой из зала Сунчжу один за другим переносили шесть сундуков из древесины хуанли во вторую повозку, на каждом из которых были сделаны метки. Был ещё один длинный плетёный короб для узлов с вещами сопровождающих слуг.
Когда вещи были уложены, конюх привёл иссиня-чёрного статного коня Лу Чжо и привязал его сзади второй повозки.
Перед самым отправлением фужэнь Ин-гогуна, Хэ-ши, а также домочадцы из второй, третьей и четвёртой ветвей семьи вышли проводить их. Пришёл даже четвёртый господин, который редко покидал свои покои.
Вэй Жао поочерёдно попрощалась со старшими. Когда она подошла к четвёртому господину и его супруге, четвёртая фужэнь покраснела до корней волос и опустила ресницы, не смея смотреть Вэй Жао в глаза. Той ночью, спрятавшись в бамбуковой роще, они говорили о самом сокровном, и в темноте это казалось пустяком. Но теперь, при свете дня, четвёртая фужэнь невольно стыдилась встречи с Вэй Жао.
Видя такое смущение, Вэй Жао не стала много говорить. Напоследок взглянув на фужэнь Ин-гогуна, она вслед за Лу Чжо поднялась в повозку.
Как только колёса тронулись, Вэй Жао тихо выдохнула. Наконец-то они уехали. Утренние церемонии были поистине утомительны, её лицо почти онемело от улыбок.
— Ты раньше уезжала так далеко от дома? — внезапно спросил Лу Чжо.
Вэй Жао прислонилась к левому углу повозки и, закрыв глаза, ответила:
— Дальше всего я была на горе Юньу.
Лу Чжо взглянул на её нежные, словно лепестки, щёки и предупредил:
— До Цзиньчэна, если не случится ничего непредвиденного, ехать семь дней. Всё время, кроме приёмов пищи и ночёвок, придётся проводить в повозке. Это может быть очень утомительно.
Вэй Жао безучастно промолвила:
— Шицзы достаточно позаботиться о себе, обо мне беспокоиться не стоит.
Было ли дело в первой дальней поездке или в скорой встрече с матерью, но Вэй Жао от возбуждения не могла уснуть. Прошлой ночью она ворочалась в постели, и даже в Час Цзы её разум всё ещё был ясен. Ей пришлось через силу поддерживать бодрость всё утро, и теперь, когда больше не нужно было притворяться, Вэй Жао хотелось лишь восполнить недостаток сна, а не слушать ворчание Лу Чжо.
Чтобы Лу Чжо понял, что разговор окончен, Вэй Жао подняла круглый веер и, прикрыв лицо, зевнула.
Лу Чжо и впрямь перестал её беспокоить.
Когда повозка выехала за городские ворота, их уже ждали восемь дутоу из армии Шэньу.
Один дутоу командовал сотней простых солдат. Лу Чжо отправлялся в Цзиньчэн, чтобы набрать восемьсот новобранцев, которые затем будут распределены между этими восемью дутоу для обучения.
Дутоу спешились, чтобы поприветствовать Лу Чжо.
Лу Чжо приподнял край занавески, чтобы поговорить с ними. Вэй Жао украдкой приоткрыла глаза и сквозь щель между Лу Чжо и занавеской увидела двух дутоу, преклонивших колено. На вид им было около двадцати пяти лет, их бронзовая кожа и крепкие, могучие тела внушали доверие.
— По коням, выступаем.
Как только Лу Чжо закончил говорить, Вэй Жао тут же закрыла глаза.
- Фениксовые глаза (丹凤眸, dānfèng móu) — миндалевидные глаза с приподнятыми внешними уголками, которые в китайской литературе считаются признаком красоты, ума и благородства. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
