Когда внимание сановников переключилось на Лю Вэньцзи, один человек, воспользовавшись глубокой ночью, совершил побег.
Этим человеком был министр военного ведомства Чжао-гун, находившийся под домашним арестом в ожидании суда.
Чжао-гун многие годы «помогал тигру творить зло»1, понимая, что если дело вскроется, его, скорее всего, ждет смертная казнь. Он пребывал в постоянном страхе, и тревога не покидала его ни на миг. Слуга за дверью шепотом сообщил ему, что Янь Шан и Му Ваньяо вернулись и все вместе отправились в императорский дворец.
Чжао-гун осознал, что это, вероятно, его единственный шанс на спасение.
Он приказал преданным стражникам, служившим ему многие годы, ждать снаружи, напоил до беспамятства тех, кто его охранял, и обменялся одеждой со слугой. Впервые в жизни он надел столь грубое платье и соломенную шляпу доули, но в момент, когда решался вопрос жизни и смерти, он лишь вел за собой трех или четырех стражников, стремясь как можно скорее покинуть пределы Чанъаня.
В Гуаньчжуне было небезопасно, и, возможно, в землях Хэси, где «смешались рыбы и драконы», ему удастся скрыться от погони Великой Вэй.
Война между Великой Вэй и южными варварами наньманями только что закончилась, и в окрестностях Чанъаня воцарился мир.
Чжао-гун бежал всю ночь, охваченный небывалым волнением. Отойдя на несколько ли от Чанъаня и не заметив за собой погони, он только начал успокаиваться, как лицо следовавшего за ним верхового стражника внезапно побледнело, глаза расширились, и он сдавленно вскрикнул:
— Чжао-гун!
Стражники замерли в ужасе, словно увидели нечто неописуемо страшное.
Чжао-гун проследил за их взглядами и увидел перед лесом у ручья нескольких всадников. Они стояли в лучах первого утреннего света и, казалось, ждали уже очень давно.
Как только их глаза встретились, всадники пустили коней вскачь. Чжао-гун смотрел, как они пересекают ручей, несясь со скоростью стрел. Каждый их жест сулил смерть. Ужас сковал его, лицо посинело, и он едва мог дышать.
Но чем ближе они становились, тем сильнее округлялись глаза Чжао-гуна, и, вопреки всему, он почувствовал облегчение. Во главе отряда он узнал собственную дочь — Чжао Линфэй.
Чжао Линфэй с несколькими стражниками ждала здесь, преградив отцу путь к спасению. Чжао-гун не видел дочь долгое время; можно сказать, за последние десять лет они почти не встречались, и разлук было слишком много.
Вновь встретив дочь, он увидел, что она по-прежнему прекрасна, однако в ее чертах больше не осталось и следа прежней детской наивности. Ее лицо осунулось, длинные волосы были убраны под нефритовую корону. Молодая дева, подобно воинам на поле брани, смотрела твердо и холодно, уверенно восседая в седле.
Чжао-гун обрадовался и поспешно воскликнул:
— Линфэй, скорее помоги отцу! Янь-эр вошел в Чанъань, и принцесса… нет, теперь уже старшая принцесса тоже вернулась в столицу. Эти двое непременно убьют меня, скорее, помоги!
Чжао Линфэй смотрела на Чжао-гуна. Ее глаза были подобны чистой реке, подобны звездам. В этом мерцании звезд и нефритового потока она видела его, и в то же время вспоминала тот миг, когда не успела спасти бяогэ, как рыдала, сидя на земле, не в силах вернуть его к жизни. В ее сердце смешались стыд и ненависть, боль и чувство вины. Понимал ли а-фу, почему она оказалась здесь?
Чжао-гун, глядя в полные слез глаза дочери, внезапно все понял. Улыбка сошла с его лица, он хотел было разразиться бранью, но испугался. Сжимая поводья, он сухо произнес:
— Линфэй, раз не желаешь спасать, то уступи дорогу, дай мне уйти. Я растил тебя больше десяти лет, потом ты сама уехала почти на десять лет, но между нами, отцом и дочерью, должна же остаться хоть какая-то привязанность? Я ведь твой родной отец!
В глазах Чжао Линфэй стояли слезы. Но ни одна из них не упала. Утренний ветер трепал пряди волос у ее застывшего лица. Она испытывала невыносимую муку, но все же произнесла отчетливо, слово за словом:
— Ты не можешь уйти.
Чжао-гун резко изменился в лице:
— Что ты сказала?!
Чжао Линфэй подняла копье, и воины за ее спиной вскинули мечи, направив их на людей перед собой. Чжао-гун все понял. Он спросил:
— Ты собираешься убить собственного отца?
Голос Чжао Линфэй дрожал:
— Я не хотела, чтобы до этого дошло. Я послушалась совета второго старшего брата Янь и прождала здесь всю ночь. Как же я надеялась, что второй старший брат Янь ошибся, надеялась, что не встречу здесь а-фу. Я думала, что если увижу а-фу, то не выдержу и отпущу тебя, позволю бежать далеко-далеко, чтобы ты больше никогда не возвращался в Великую Вэй…
В глазах Чжао-гуна промелькнула радость.
Взгляд Чжао Линфэй становился все более отчаянным. Она выкрикнула:
— Но я не могу этого сделать!
— Глядя на а-фу, я вспоминаю о смерти бяогэ! Ты породил и вырастил меня, но ты совершил зло! Пусть я буду непочтительной дочерью, пусть меня презирает весь мир. Как же должно быть черство сердце у того, кто не готов пощадить даже собственного отца… Все стремятся к высшей справедливости, но на деле каждый печется о личных счетах. Я тоже могла бы стать такой. Но я действительно не могу! Если я отпущу а-фу, как я оправдаюсь перед сотнями тысяч воинов, сгинувших в Желтом источнике? Как отвечу за смерть бяогэ, как отвечу перед господином Лю, бывшим сянго при двух императорах? Столько простых людей в Поднебесной погибло из-за вашей алчности! Я не смогу оправдаться, не смогу смотреть им в глаза…
- Помогал тигру творить зло (为虎作伥, wèi hǔ zuò chāng) — помогать злодею совершать преступления. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
