Директор Лун продолжил:
— Вы застали хорошие времена. Вам больше не придётся, как мне раньше, вечно латать дыры и перебиваться с хлеба на квас. Как только группа больниц Шэнцзин зайдёт к нам, мы обязательно повысим свой статус до учреждения третьего уровня. Пусть не высшей категории «А», но всё же шаг вперёд. Сюда будут направлять выпускников Китайского медицинского университета, у больницы появятся преемники, и не нужно будет больше затыкать одну прореху другой. Отделения интервенционной медицины, реабилитации, узкопрофильные отделения нефрологии и гематологии — всё то, чего у нас не было, обязательно будет создано. Вы застали хорошие времена, и в этот славный час я ухожу на второй план. Почему раньше у нас ничего этого не было? Не хватало талантов, не было спроса. Люди не шли к нам лечиться, потому что не доверяли, так что открывать отделения и приглашать врачей на приём было бесполезно. Теперь всё будет иначе: у нас появятся новые кадры, научный потенциал. Со временем вы все постепенно перейдёте в другие отделения, нельзя же вечно работать в скорой. У вас будут свои научно-исследовательские проекты. Особенно это касается тебя, Лю Чжэнлян. Ты должен стать гордостью наших врачей, не позволяй этим выскочкам из Шэньяна смотреть на нас свысока.
Вечером директор Лун специально пригласил нескольких врачей скорой помощи, старшую медсестру и медсестёр на ужин, а после повёз всех в баню. Ничего не поделаешь, жители северо-востока любят такой вид досуга: после мытья всей гурьбой петь в караоке при банном комплексе, пить пиво и заниматься «тимбилдингом».
Когда уже изрядно выпили, директор Лун приобнял Лю Чжэнляна за плечо и сказал:
— Лянцзы, я знаю, что ты не смирился. Ты столько учился, ты такой талантливый… Медицинская школа Джонса Хопкинса в Америке — эти оболтусы о ней и не слышали, а ты там бывал, ты доктор наук, прошедший совместную программу обучения. В душе у тебя заноза, ты хочешь доказать свою состоятельность, я и без расспросов это знаю. Тебе не нужно ничего доказывать родителям или какой-то женщине. Ты хочешь доказать всё своему учителю, чтобы он пожалел, что выгнал тебя. Верно я говорю? Скажи правду.
Лю Чжэнлян кивнул.
Директор Лун продолжил:
— Вот что я тебе скажу: если когда-нибудь встретишь своего учителя, так ему и заяви: «Я спас девчонку с раздробленной головой, и это обошлось её семье всего в тридцать тысяч юаней. Я спас пациента с дислокацией мозга, и весь комплекс процедур вместе с реабилитацией стоил всего двадцать тысяч». Послушай меня, в каких только больницах по всей стране я ни бывал, чего только в жизни ни видал! Если твой учитель узнает об этом, он локти кусать будет от досады. В нашей глуши хоть отделения и слабые, зато школа жизни какая.
Лю Чжэнлян бесчисленное количество раз прокручивал в голове сцену встречи с учителем. Он надеялся, что этот человек, который когда-то возлагал на него огромные надежды, а затем окончательно в нём разочаровался, сможет изменить своё мнение. Лю Чжэнлян открыл телефон, зашёл в чат с Ван Хао в WeChat, а затем тайком заглянул на его страницу. Все эти два с лишним года он не осмеливался ни поздороваться с Ван Хао, ни даже поставить лайк под его постами. После каждой успешной операции Лю Чжэнлян публиковал сообщение, описывая состояние больного и приводя ключевые данные, чтобы коллеги понимали уровень сложности проведённого вмешательства, но Ван Хао ни разу не отметил его публикации. Этот человек словно исчез, или, точнее сказать, просто удалил Лю Чжэнляна из своей жизни.
«И кто виноват, что ты такой мелкопоместный буржуа? Кто виноват, что ты, рафинированный эгоист, так жаждал быстрой выгоды?» Но ведь я не мог изменить того, что родился в этой семье! И я столько учился не для того, чтобы добровольно прозябать в нищете. Если за учёбу приходится расплачиваться нищетой, то кто в подлунном мире станет учиться? А если никто не будет учиться, как прогрессировать обществу? Если рассуждать приземлённо — это экономические условия ограничили сознательность Лю Чжэнляна; если же смотреть шире — это несправедливый мир задрал планку морали.
Не то чтобы Лю Чжэнлян в глубине души не винил Ван Хао. «Ты вещаешь со своей высоты о том, как прекрасно довольствоваться малым в бедности, но сколько ты сам зарабатываешь в год? Сколько стоит публикация статьи в «Ланцете»? Какими суммами на исследования ты распоряжаешься? Ты стоишь в соболиной шубе на пронизывающем ледяном ветру морального превосходства, тянешь меня, простого лечащего врача в обносках, к себе и велишь не бояться холода. С какой стати?»
Любовь и ненависть, благодарность и обида — чувства этих учителя и ученика переплелись в такой запутанный клубок, что его не распутать и не разорвать.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
