В Поднебесной бушевала смута, пять царств обнажили мечи, несметные полки сошлись на кровавых полях, тысячи воинов пали замертво и тысячи были искалечены лишь ради того, чтобы состоялась эта единственная встреча!
Эта ночь походила на роскошный пир, напоенный кровью, ослепительный, и в то же время исполненный щемящего сиротства.
Сколько раз в будущем им выпадет молить о подобном? Сколько раз судьба позволит повторить это? Сколько ещё раз они посмеют проявить такое безрассудство?
Среди бесчисленного народа двух великих царств найдется ли хоть одна живая душа, способная благословить их чувство?
Если пожелать открыто быть рядом с ней, Еци должна была поглотить Тайшуй, либо Тайшуй стереть с лица земли Еци; лишь поверженный государь мог остаться возле победителя до конца дней.
Если же пожелать вечного союза между царствами, им двоим надлежало навсегда оборвать все личные узы, отбросить всякую привязанность и исходить исключительно из блага своих государств: лишь тогда они смогли бы сокрушить остальных властителей и разделить Поднебесную пополам.
Во всем мире нельзя было сыскать участи более насмешливой, и не было чувства более нелепого и трагичного.
Ветер крепчал, ночь становилась всё холоднее, шумели кроны деревьев.
Ему следовало разжать руки, но он не мог заставить себя отпустить её.
Опустив глаза, он заметил на её белых ножках красные царапины: в этот миг она походила на неразумное дитя из простого народа, не знающее меры и забывшее обо всем на свете во время игры.
Тяжёлый мрак, сковавший его сердце, внезапно рассеялся, и с его губ сорвался тихий смех.
Ин Хуань повернула голову; не понимая, что вызвало этот внезапный смех, она вопросительно вскинула тонкие брови и промолчала.
Заметив на её щеках лёгкий румянец и то, как широко распахнуты её глаза, Хэ Си почувствовал, как в груди снова сладко защемило.
Ослабив объятия, он мимолетно коснулся губами её лба и тихо рассмеялся:
— Ты слишком уж своевольна.
Владычица царства — и посреди ночи выбежала в разорванном платье, босиком, с распущенными волосами…
Она была вне себя от ярости, она злилась на него.
И такой во всей Поднебесной мог видеть её лишь он один.
Ин Хуань нахмурилась: обида на него никуда не ушла, и от этих слов она разозлилась ещё пуще. Но едва она собралась ответить, как увидела, что он опустился перед ней на одно колено.
Подобрав с травы расшитые туфельки, одну он оставил в левой руке, а вторую положил на колено.
Опустив взгляд, ладонью он бережно смахнул пыль с драгоценного шелка.
Затем протянул руку и осторожно обхватил пальцами её правую щиколотку.
Приподняв её ногу, он медленно надел туфельку на её стопу.
Ин Хуань смотрела на него сверху вниз, затаив дыхание, тело её каменело всё больше, к сердцу подступал обжигающий жар, пальцы дрожали, а в груди отчаянно колотилось сердце.
Опустив её ногу на землю, он поднял голову и посмотрел на неё глубоким, темным взором.
Она приоткрыла губы, желая что-то сказать, но он снова склонился и взял её левую ножку.
Сердце словно ошпарило кипятком, но до того невероятно, что казалось сном.
Косые лучи лунного света очерчивали резкие, точёные черты его лица. Он был совершенно спокоен, а движения его рук оставались плавными и исполненными бережной нежности.
Силы внезапно оставили Ин Хуань; в горле перехватило дыхание:
— Ты…
Его жестокость, его холодный расчёт, его беспощадные удары — всё это она могла снести и выдержать.
Но вот этой нежности…
…этого внезапно обнажившегося тепла она вынести была не в силах.
Хэ Си переплел свои пальцы с её рукой и поднялся на ноги. Слегка вскинув подбородок, он посмотрел поверх её плеча в глубь сада:
— В детстве моя матушка была очень слаба здоровьем. После одного тяжелого недуга её ноги сильно отекали и не проходили много дней. Каждое утро и каждый вечер покойный отец-император собственноручно надевал на неё чулки и туфли. Позже, когда наступил день великих жертвоприношений, ритуальные туфли из жесткой кожи оказались слишком тесными; матушка не могла сделать и шагу, плача от боли. Отец велел принести мягкие шелковые туфли, нарушив вековой церемониал ради неё одной — чем вызвал ярость вдовствующей императрицы и навлек на себя глухой ропот всего двора.
Ин Хуань смотрела на него, чувствуя, как холодеет его ладонь.
Он опустил голову и вновь посмотрел ей в глаза; взгляд его был чист и ясен:
— Тогда я был мал и не понимал, отчего отец поступал так. Я помнил лишь, как матушка день за днем сияла улыбкой. Когда улыбалась она — улыбался и отец. Но под конец… даже этой улыбки больше невозможно было увидеть.
Ин Хуань сжала губы. Она не ожидала, что он станет делиться с ней столь сокровенным.
О былых делах во дворце Еци доводилось слышать и в Тайшуе: в те годы наложница Хуа славилась редкой красотой на всю Поднебесную, и то, что она пользовалась исключительной любовью покойного императора, не было тайной.
Только красавица угасла слишком рано, а что на самом деле творилось за высокими стенами тех покоев — разве дано было знать чужакам?
Хэ Си сильнее сжал её пальцы, прижавшись ладонью к её ладони, а второй рукой привлек её к своей груди:
— Увидев эти твои туфельки, я вспомнил о тех временах.
Голос его звучал глухо, и в нем сквозило щемящее одиночество.
Грудь его была тверда, под тонким халатом не было одежд, и гулкие удары его сердца отдавались в её ушах.
Опустив ресницы, Ин Хуань помедлила мгновение и всё же подняла руку, несмело обвив его стан.
Должно быть, каким бы несокрушимым и беспощадным он ни казался миру, на самом дне его сердца тоже таился уголок тайной нежности, неведомый никому…
Но излишняя привязанность для правителя — тягчайшее бремя. Они оба слишком привыкли быть бессердечными владыками, и теперь, когда дело коснулось искренности, ни один из них не знал, как с этим совладать.
Помолчав в растерянности, она взяла себя в руки, сделала равнодушный вид и с насмешливой улыбкой бросила:
— И к чему ты рассказываешь мне всё это?..
Хэ Си не дал ей договорить: резко перехватив её за подбородок, он усмехнулся, наклонился и властно накрыл её рот поцелуем. Кончик его языка был подобен выдержанному вину — пьянящий, терпкий, с обжигающей горечью, он сплелся с её языком, не давая отпрянуть.
В этом поцелуе было столько нежности и истомы, что кружилась голова.
Она окончательно признала своё поражение: в груди ещё поднимались волны бессильной досады, но лицо уже заливал горячий, неудержимый румянец.
Его руки, его тело, каждое его движение — всё это впечатывалось в самую глубину её души.
Если так пойдёт и дальше, когда же она сумеет перестать тосковать о нём, когда сможет навсегда вырвать эту отраву из сердца?!
Ин Хуань прерывисто вздохнула и резко оттолкнула его:
— На рассвете тебе возвращаться в лагерь, у тебя рана, ступай немедленно отдыхать…
Не дав ей договорить, Хэ Си вновь намертво заключил её в кольцо рук, прикусил мочку её уха и жарко выдохнул:
— Настанет день и, когда ты будешь со мной, тебе больше не придётся ни о чём тревожиться, в твоих мыслях не останется никого другого, и нам больше никогда не придётся бояться чьих-либо глаз.
Ин Хуань вырвалась из его хватки, сбросила его руки и сделала два быстрых шага вперёд. Сердце колотилось так яростно, словно готово было выпрыгнуть из груди. Чего он добивается подобными речами?!
…Это же совершенно невозможно!
Обернувшись, она посмотрела ему в лицо:
— В гареме Еци полно красавиц, певуньи и прелестницы на любой вкус — найдётся ли женщина, которой бы ты не мог заполучить? — Она перевела дыхание и тихо добавила: — К чему всё это?
В груди теснились тысячи слов, но, дойдя до губ, они обратились лишь в этот горький вздох.
Он бросал слова, подобные священной клятве, совершенно забыв о тех женщинах, что наполняли его дворец Яньпин.
Оставив в стороне спор за Поднебесную, лишь из-за одного этого она никогда не смогла бы остаться с ним.
Хэ Си смотрел на неё; резкие брови взметнулись, а блеск в зрачках медленно угас.
Ин Хуань распахнула тёмное одеяние, сняла его с плеч и бросила ему в руки:
— Что до Ди Фэна — надеюсь, ты приложишь все силы.
Он по-прежнему хранил молчание.
Она повернулась, собираясь уйти, но бросила через плечо:
— То, чего ты желал, ты уже получил.
Его сердце тяжело упало, наливаясь глухим гневом. Неужели в конце концов от неё останутся лишь эти слова?!
Ди Фэн… всё ради Ди Фэна.
Хэ Си прищурился и глухо уронил:
— Хорошо.
Но кулаки его сжались с такой силой, что побелели костяшки.
Услышав это короткое согласие, Ин Хуань почувствовала, как с души спал тяжкий груз. Бросив на него последний взгляд, она развернулась и быстрым шагом скрылась в ночи.
Она поверит ему. Всего один-единственный раз!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
