Впереди послышался плеск текущей воды. Повернув голову, она увидела роскошную дворцовую купальню.
Клубился легкий пар, окутывая приятным теплом; едва уловимый цветочный аромат витал над гладью чистой, прозрачной до самого дна зеленоватой воды.
Ин Хуань прикрыла глаза и тихо вздохнула:
— А ты умеешь окружить себя роскошью.
Он глухо усмехнулся и, держа ее на руках, спустился по ступеням в купальню. Теплые волны сомкнулись вокруг них, омывая разгоряченную кожу. Опустив ее в воду, он привлек ее к себе, заставляя опереться о свою грудь, и стал ласково поливать ее плечи пригоршнями воды:
— Зимой в Кайнине бьют горячие ключи. Подвести целебные воды прямо в покои дворца — обычное дело.
Она бессильно прижалась к его плечу, не шевелясь. Теплая вода убаюкивала и прогоняла остатки тревоги. Обняв его за плечи, она потерлась щекой о его грудь.
Мужчина на мгновение напрягся; слегка прищурив глаза, он посмотрел вниз. Увидев ее безмятежное, разморенное полудремой лицо, он невольно улыбнулся.
Он и помыслить не мог, что когда-нибудь увидит ее такой: беззащитно льнущей к нему, спокойно отдыхающей в его кольце рук, спрятавшей все свои шипы и забывшей о вечной вражде.
Что же могло так изменить ее?..
Почувствовав его внезапную скованность, Ин Хуань шевельнула бровями, приоткрыла глаза и, слегка покраснев, спросила:
— Что такое?
Он покачал головой. Сердце затопила мягкая нежность, и он вновь наклонился, коснувшись губами ее губ.
Она шутливо стукнула его кулаком в плечо, но тут же подалась навстречу поцелую, обвив его шею. Рука ее скользнула по его спине…
Чуть ниже правого плеча ладонь наткнулась на глубокий, бугристый рубец. Ее пальцы замерли.
Она попыталась высвободиться из объятий; сонливость как рукой сняло, а глаза обожгло слезами:
— Эта рана…
Он попытался притянуть ее обратно:
— Пустяки.
Но она не послушалась. С усилием заставив его повернуться, она во что бы то ни стало пожелала увидеть все сама.
Длинный, рваный шрам рассекал его лопатку и уходил наискось по спине — жуткий, багровый, с неровно сросшимися краями. Страшно было даже представить, как это выглядело, когда живая плоть была рассечена до самых костей.
Ее грудь сжало невыносимой болью; дрожащим голосом она выдохнула:
— В Лянчэне эта рана не была такой страшной!..
Его тело окаменело. Упершись ладонями в бортик купальни, он не произнес ни слова.
Не видя его лица, она забеспокоилась еще сильнее. Прижавшись к его спине, она бережно провела ладонью по его груди:
— Скажи мне, что случилось?..
Он перехватил ее пальцы и, едва заметно поведя плечом, бросил с напускным равнодушием:
— Ничего страшного. Просто на землях Южного Ху было не до нее, вот она и воспалилась.
Эта привычная, небрежная интонация полоснула по живому.
Ее пальцы бережно скользили по страшному рубцу на его спине; в голосе зазвучали слезы:
— Не лги мне.
Он развернулся к ней лицом, сжимая ее ладонь в своей. Увидев слезы в ее глазах, он помрачнел. Осторожно смахнув пальцем влажные капли с ее щеки, он негромко вздохнул:
— Увидеть твою сегодняшнюю заботу — ради этого стоило перетерпеть все. — Он крепче сжал ее пальцы: — Когда мы брали Шоучжоу, шли дожди, стояла невыносимая сырость. Снадобья в обозе закончились, и ране пришлось гноиться самой по себе.
Ее сердце обливалось кровью, а он продолжал: — В день падения Шоучжоу из-за этого плеча меня бил неистовый жар. Я едва не потерял сознание прямо перед строем войск — именно поэтому армия Еци не смогла продолжить поход на север.
Несколько коротких фраз отозвались в ее душе леденящим ужасом и раскаянием.
Тогда войска Еци сокрушили Шоучжоу, но не стали развивать стремительное наступление на Чжучжоу — северные подступы к столице Южного Ху. Император оставил генерала Чжу Сюна удерживать захваченные земли, и все решили, будто это тонкий стратегический маневр с неясным замыслом. Из-за этого даже союзная армия Тяньваня не посмела предпринять решительных действий, ограничившись обороной на севере и не рискуя тревожить полки Еци.
И лишь теперь открылась правда…
Никакого хитроумного замысла не было — он просто был тяжело ранен и не мог держаться в седле.
Гноящаяся рана, иссушающий жар, помутнение рассудка… В каком отчаянном, нечеловеческом положении он оказался тогда!
Она не находила слов. Мысль о том, как яростно он должен был ненавидеть ее в те дни, лишала сил; опустив голову, она не смела поднять глаз, беззвучно роняя слезы.
Он протянул руку, приподнял ее лицо за подбородок и глухо, ровно произнес:
— В те дни я ненавидел тебя так сильно, что готов был перевалить через хребет Циньшань во главе конницы, лишь бы лично снести голову Нин Мо.
Ее пальцы дрогнули, едва не выскользнув из его ладони.
Значит, он ненавидел ее вовсе не за захват крепостей в Чжучжоу, а за высочайший указ о ее собственной свадьбе…
Он крепче стиснул ее руку; взгляд его потемнел:
— Вот только я не знал… если бы я убил его тогда, стало ли бы такое бессердечное создание, как ты, тосковать и плакать о нем?
Она вскинула заплаканные глаза; в неверном полумраке блеснули слезы. Закусив губу, она не могла вымолвить ни звука.
«Бессердечное создание».
В его глазах она так и осталась той, у кого нет сердца.
Он не развернул полки и не пошел войной на столицу ради жизни Нин Мо не из страха перед мощью Тайшуя, он просто решил, что этот удар ни на волос не ранит ее душу.
Он зачерпнул рукой теплую воду и, обняв ее за талию, вновь прижал к себе. Голос его звучал глухо:
— Стоило мне объявить, что я беру в императрицы деву из правящего дома Тайшуй, как ты согласилась без малейших сомнений. Поистине… верхом бессердечия было твое согласие.
На ее губе проступила капля крови; уткнувшись лбом в его грудь, она молчала.
Даже если сердце разрывалось от боли, даже если внутри все выгорало от ревности и горя из-за его женитьбы, она не могла сказать ему ни единого слова.
А скажи она правду — разве он поверил бы?
Широкая ладонь мужчины бережно гладила ее мокрые пряди. Прижавшись губами к ее уху, он с глухой обидой процедил сквозь зубы:
— «Безмерно рада»?
Она вздрогнула. В его тихом шепоте отчетливо слышался затаенный гнев, лишавший ее дара речи.
Тогда начертать эти четыре знака ее заставила слепая ярость, в них не было ни крупицы искренности.
Она хотела уязвить его, хотела заставить его страдать; раз уж он растоптал ее душу, она не собиралась позволять ему упиваться торжеством в одиночестве.
Его губы скользнули к ее щеке, осушая соленые дорожки слез. Тяжело вздохнув, он с горечью уронил:
— Раз уж ты «безмерно рада», отчего же сейчас роняешь слезы?
Каждое его слово разило без промаха, точно ледяной клинок, пронзающий самое сердце.
Длинные ресницы задрожали; слезы хлынули с новой силой. Рука, упиравшаяся в его грудь, судорожно сжалась, и она наконец не сдержала сдавленного рыдания.
В уголках его глаз залегла горькая складка. Прикоснувшись пальцами к мочке ее уха, пытаясь унять этот плач, он тихо добавил:
— Раз уж ты была «безмерно рада», почему же сегодня на наплавном мосту через Дунцзян ты малодушно пряталась в колеснице, не смея выйти и взглянуть мне в лицо?
Она прижалась к нему изо всех сил, обвив руками его талию, словно боясь отпустить хоть на миг. Его влажная кожа обжигала, и этот жар проникал в самую глубину ее существа.
Она жаждала видеть его.
Она тосковала по нему каждое мгновение своей жизни.
Не зная, как облечь эту муку в слова, она могла лишь крепче сжимать его в объятиях, моля судьбу, чтобы он наконец услышал безмолвный крик ее сердца.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
