Шелк струился гладко, тонкая парча приятно холодила кожу; в воздухе поплыл тонкий аромат трав и благовоний. Пояс украшала шестицветная ритуальная лента с тремя нефритовыми кольцами, а по краям ворота и широких рукавов вилась золотая нить.
Одеяние отличалось строгим величием — истинное облачение государыни.
Дворцовые служанки почтительно склонили головы и неслышными шагами покинули покой.
Ин Хуань опустила глаза, затем вновь подняла взгляд, обернулась к нему и, слегка поведя широким рукавом, с легким недоумением спросила:
— Эти одежды…
Он неторопливо поднялся с ложа; на губах играла легкая улыбка, взгляд стал еще глубже:
— В парадном наряде ты столь великолепна, что способна затмить весь мир.
Она мягко усмехнулась и покачала головой:
— Мне уже двадцать шесть. Сколько еще продлится эта красота? — На сердце неожиданно набежала тихая грусть.
Он был в самом расцвете сил; даже спустя десять лет его сокрушительная стать и величие останутся недосягаемыми для смертных.
А вот она…
Слабая улыбка на ее губах сменилась горечью; отвернувшись, она больше не смотрела на него.
Разве могут вечно длиться клятвы, принесенные в эту ночь? Он слишком ценит страсть и красоту, вряд ли его взору захочется видеть день, когда ее лицо начнет увядать.
Глядя ей в спину, мужчина сдержал улыбку. Подойдя сзади, он достал из потайного кармана на груди некий предмет, зажал его в пальцах и поднял руки, бережно собирая ее длинные шелковистые волосы в высокую прическу.
Все это время он хранил молчание.
Его брови были сосредоточенно сдвинуты, пальцы действовали уверенно и бережно; собрав тяжелые темные пряди на затылке, он неторопливо вложил в прическу драгоценность.
Ин Хуань спрятала ладони в широких рукавах и замерла, но в груди поднялась неистовая буря чувств.
Ей не нужно было оборачиваться или прикасаться к волосам, чтобы понять, что он заколол ее пряди той самой жемчужной шпилькой.
…Она и помыслить не могла, что он все это время хранил ее при себе.
Опустив широкие ладони ей на плечи, он прикоснулся губами к прическе на затылке и негромко произнес:
— Пять царств в Поднебесной, мириады людей вокруг, но ты одна на всем белом свете.
Ее сердце пропустило удар, душевное равновесие рассыпалось в прах.
Услышать подобные слова из уст столь гордого государя — от этого хотелось плакать и радоваться одновременно.
Он повернул ее к себе лицом; в его глазах стояло такое глубокое чувство, что она окончательно растерялась.
Склонив голову, он медленно накрыл ее губы поцелуем — бережным, тихим, лишенным прежней яростной страсти, напоенным чистой, струящейся подобно вешним водам нежностью.
Она подняла руку, ухватилась за шелковый пояс у него на талии и прикрыла глаза.
Раз уж ей довелось услышать эти слова и познать эту любовь, то даже если в будущем ему суждено ранить ее…
Она ни о чем не пожалеет.
Дворцовый колокол ударил вновь — трижды; протяжный гул поплыл над заснеженными крышами, раскатываясь все глуше и дальше, от Восточных ворот до самого дальнего покоя.
Алое солнце пробило завесу туч; золотые лучи озарили багряные стены и цветную черепицу крыш, заливая ослепительный наст снега россыпями серебра и янтаря.
Колокольный звон гудел в ушах тяжелой волной.
Благоприятный час настал.
Для царственной грамоты заготовлено пятьдесят нефритовых пластин; золотая печать отлита из червонного золота.
В главном дворе дворца лицом на север устроено место для вручения императрице высочайшей грамоты и печати. Сановники и церемониальные чиновники в парадных одеяниях заполнили помост; распорядители в пурпурных халатах встали у ворот Чуйгун в ожидании высочайшего указа.
С западной стороны распахнулись двери зала Цзысюань. Скрипя полозьями по снегу, медленно выехал крытый паланкин, покрытый киноварным лаком и серебряной чеканкой; следом стройной вереницей шли знатные дамы и придворные чиновницы — словно капли алой туши расцвели цветком дикой сливы на белой бумаге. У западных ступеней главного зала шествие замерло.
Слуги приподняли вышитый занавес с лазурными драконами и фениксами; согнувшись в поясном поклоне, евнухи помогли Ин Лицинь выйти наружу.
В боковом павильоне к западу от помоста распорядители облачили невесту в высочайшие церемониальные одежды, приготовленные к приходу послов с регалиями.
Венец украшали девять драконов и четыре феникса, дополненные двенадцатью ветвями резных цветов и широкими височными подвесками-бобинь.
Тяжелое парадное платье струилось сложными складками: глубокий темно-лазурный шелк был расшит узором фазанов-чжай из киноварных нитей в двенадцать рядов пяти благородных цветов.
Нижнее платье из тонкого лазурного газа оторочено сверху алым шелком, снизу — изумрудным; на поясе покоились парные белые нефриты, на ногах — лазурные шелковые чулки и туфли, расшитые золотом.
В покое витал сладкий аромат притираний; от тепла жаровен щеки присутствующих женщин зарделись нежным персиковым цветом.
Облачение было завершено. Ин Лицинь поднялась, тяжелые шелка пали к полу; широкие рукава с густым золотым шитьем мерно колыхнулись, а при каждом движении темные шелковые ленты парадного пояса дашоу вздрагивали, открывая взору три кольца из чистейшего изумрудного нефрита.
Перед широким зеркалом служанка из свиты Тайшуя почтительно поправила лазурный пояс на талии госпожи и вполголоса прошептала:
— Гунчжу сегодня столь ослепительна… Государь Еци непременно пленится вашей красотой с первого взгляда…
Ин Лицинь смотрела в зеркальную гладь; лицо ее слабо порозовело, брови дрогнули, но губы не проронили ни звука.
Высшие почести, о которых грезит любая женщина мира, престол матери Поднебесной…
Все это лежало прямо перед ней, но в сердце не шевельнулось ни единой искры радости.
Пальцы в широких рукавах сжались: в конце концов, она была лишь послушной пешкой в союзе двух могущественных царств.
Но раз уж Ин Хуань смогла хрупкими женскими плечами поднять и удержать бремя бескрайних земель Тайшуя, разве сама она не способна молча проглотить горечь брака, лишенного любви?
…Ей не требовалось совершать подвигов — нужно было лишь одно: терпеть.
Сзади подошла служанка двора Еци, держа в руках лаковую шкатулку. Извлекая браслет из сверкающего нефрита, она почтительно поклонилась:
— Этот дар соблаговолила пожаловать гунчжу вдовствующая императрица.
Ин Лицинь приподняла кисть, позволяя надеть браслет на тонкое запястье.
Тяжелый прохладный нефрит мягко лег на кожу, придавив сердце новой тяжестью.
Яркий солнечный свет дробился сквозь оконные решетки, но в душе клубился непроглядный мрак.
Не успела она вздохнуть, как со двора донесся мерный стук церемониальных носилок.
Она обернулась к выходу.
Служанки, знающие придворный ритуал, понимающе переглянулись, сдержали улыбки и выстроились по обе стороны от дверей.
Снаружи раздался громкий мужской голос:
— Послы по вручению регалий Сюй Ди и Ли Суй прибыли с высочайшим повелением передать императрице монаршую грамоту и золотую печать!
Евнухи сделали шаг вперед и вместе со служанками повели Ин Лицинь из павильона во внутренний двор главного зала.
На ее лице застыло вежливое, спокойное выражение, но пальцы под рукавами побелели от напряжения.
Каждый шаг по каменным плитам отдавался глухим ударом в груди.
Войдя во двор, она встала на отведенное место лицом к северу; при виде склоненных ниц чиновников сердце судорожно сжалось.
Главный распорядитель шагнул вперед и звучно огласил поздравительное славословие. Едва последние слова затихли, он пал ниц; следом склонились все присутствующие сановники.
Сюй Ди нес свиток с монаршей грамотой, Ли Суй держал ларец с золотой печатью. Приблизившись к ее ступеням, послы опустились на колени и, благоговейно подняв руки над головой, поднесли высочайшие регалии императрицы.
Мысли Ин Лицинь помутились; сияние червонного золота полоснуло по глазам, точно холодное лезвие клинка.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
