Платформа Чжаосин в дневном свете, позолоченная лучами утреннего солнца, возвышалась под лазурным небосводом, подобно сияющей жемчужине, всплывшей из моря облаков.
Ци Гуй сегодня переоделся в новые шелковые одежды цвета туши.
Позади него стояли двое: девушка в светло-желтой юбке и старый даос в темно-фиолетовом халате. Это были Ли Ин и нынешний настоятель обители Цзыюнь, даосский мастер Цин Вэй.
До начала часа Чэнь оставалось еще добрых пол-шичэня1, но они прибыли заранее.
Ци Гуй неспешно расспрашивал Цин Вэя, ведя праздные разговоры о пустяках с легкой улыбкой на лице.
Цин Вэй заметно нервничал и отвечал, лишь тщательно взвесив каждое слово.
Он смутно чувствовал, что с каждым годом характер учителя становился мягче: тот перестал осыпать людей бранью по любому поводу и редко отдавал жесткие приказы.
От этого он испытывал облегчение и радость, но в то же время не мог сдержать горечи в сердце.
В молодости Ци Гуй мог управлять многим и упивался своей властью, но теперь он не волен был решать даже то, сколько раз в день ему принимать лекарства.
Он постепенно терял власть над собственной жизнью.
Когда-то он верил, что не нуждается в понимании — ему были нужны лишь завоевания, победы и чужой трепет.
Однако на закате своей бурной жизни он жаждал только одного — «понимания».
Ему нужен был преемник, способный постичь истинную суть его учения и завершить его неоконченные дела.
Выдающийся ученик, который проводил бы его в последний путь и своими губами произнес: «Я унаследую твою волю и продолжу твою блистательную жизнь».
— Цин Вэй, когда твой учитель встретится с Сыном страсти, ты сможешь увидеть своего шиди, — с улыбкой произнес Ци Гуй.
Даосский мастер Цин Вэй тут же склонился в поклоне и заверил:
— Кого бы ни выбрал учитель, ваш дицзы будет помогать ему и поддерживать, пока тот не станет истинным мастером!
— Будем надеяться.
Не успел он договорить, как с горной тропы внизу донесся раскатистый смех:
— Давать последние наставления сейчас еще не поздно.
Лицо даосского мастера Цин Вэя слегка изменилось:
— Прибыл Каллиграф-святой.
Тех, кто осмеливался так разговаривать с Ци Гуем, во всем мире можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Каллиграф-святой сегодня тоже облачился в новые одежды, безупречно чистые, развевающиеся на ветру и белизною превосходящие море облаков под ногами.
За ним следовали молодой практик в дорогом одеянии и книжник средних лет в зеленых одеждах. Это были Цзи Чэнь и ректор Академии.
На каменной площадке на склоне горы собрались две внушительные группы людей. Мастера обители Цзыюнь и Академии Цинъя ждали в готовности.
— Час Чэнь еще не настал, ты пришел рано, — сказал Ци Гуй.
— Разве ты не поступил так же? — возразил Каллиграф-святой, присаживаясь с другой стороны каменного стола.
В душе он был поражен: прежде тот выглядел изможденным, будто одной ногой в могиле, но сегодня его лицо сияло, словно перед ним был человек, к которому на миг вернулись жизненные силы перед самым концом.
Тело Цзи Чэня оцепенело, ладони вспотели.
До сих пор он не понимал: зачем Каллиграфу-святому понадобилось брать его с собой на встречу двух величайших мастеров?
Глядя на спокойную девушку в черном напротив, он невольно ощутил острую зависть.
— Раз уж я нашел преемника, то впредь не стану с тобой соперничать, — без обиняков заявил Ци Гуй. — Если ты все еще хочешь взять Вэй Пина в ученики, воля твоя.
— Вот и славно! — ответил Каллиграф-святой, которому претило это хвастовство. — Лаофу тоже нашел себе дицзы, так что брать Вэй Пина мне вовсе не обязательно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
