Небо подобно шатру, желтые земли бескрайни.
В утренних сумерках, когда тьма сменялась светом, новорожденное алое солнце взошло над горизонтом, но его лучи, словно пробиваясь сквозь тонкую вуаль, оставались мутными и неясными.
Воздух был сухим; над равниной плыло нечто среднее между туманом и маревом.
Цзи Чэнь прищурился: в густом тумане застыли силуэты сухих деревьев.
Их ветви были голыми, а стволы — скрюченными, точно старики на закате жизни.
Наступило начало лета: на озере Яогуан тысячи ив свисали зеленым пологом, улицы города Хуавэй укрывала тень высоких софор, а надсадный стрекот цикад разносился по всему городу.
Однако в деревнях к западу от округа Цяньцю о лете, поре самого буйного расцвета жизни, казалось, совсем забыли.
Здесь не было слышно ни стрекота цикад, ни птичьего пения; лишь над безмолвными пустошами завывал сильный ветер. Поднимаемые им тучи песка и земли то взмывали, то оседали, болезненно жаля лицо.
— Когда я был маленьким, здесь рос самый большой лес во всем Цяньцю. От востока до запада — на семь-восемь ли1 тянулся. На востоке росли вязы, на западе — тополя, и не было конца этому зеленому морю. Дети, бывало, забегут в чащу — солнца не видать, а если заблудятся, то и не выберутся.
— А потом, в одну ночь, половина деревьев погибла. В тот же год пришел голод, даже корни трав все выкопали. Люди ели листья и обдирали кору, оттого деревья умирали еще быстрее. А когда голод кончился, началась великая засуха. Вот так, за все эти годы мучений, весь лес и исчез.
Говорил это сухопарый старик. Опираясь правой рукой на посох, а левой придерживаясь за руку сына, он стоял перед новым чиновником земледелия Лю Эром и медленно, сбивчиво вздыхал:
— Теперь, если рассказывать деревенским ребятишкам про лес, они и не верят. Кто знает, что тогда случилось… Люди поговаривали, будто один из сяньгуаней применил заклятие и разрушил фэншуй…
Сын, поддерживавший старика, испугался:
— Отец, разве можно так о сяньгуанях!
Старик, чьи глаза оставались мутными, не выказал страха, лишь безучастно поклонился:
— Да, да, я совсем из ума выжил, помирать пора. Чиновник земледелия, простите моего сына на этот раз.
— Что вы, что вы! — поспешил поднять его мастер земледелия Лю.
Даже сменив одежду на новое платье и надев высокую шапку, он с трудом мог воспринимать себя как чиновника-лао-е.
Он все еще вел себя как мастер по дереву, выспрашивая нужды, словно у заказчика:
— Старейший глава рода Чжао, мы пришли, прежде всего, чтобы осмотреть землю и узнать, в чем вы нуждаетесь.
— Хватит ли присланного зерна до осенней жатвы? Живы ли цыплята и утята? Нет ли на полях вредителей? А что делать дальше — решит новый сяньгуань. Сейчас каждый может говорить все, что на душе.
Крестьяне робко жались за спиной главы рода. Все они были иссохшими и почерневшими от солнца, напоминая торчащие стебли кукурузы.
Кое-кто из них раньше имел дело с мастером земледелия Лю и, видя, что тот остался прежним и не напускает на себя чиновничью важность, осмелел:
— Что же всё-таки задумал этот новый сяньгуань?
— Я слышал, прежние подати отменили. Неужто введут новые?
— В волости болтают, будто новый сяньгуань кормит нас досыта, чтобы потом возвести алтарь и принести в жертву небесам…
Новый чиновник, вступая в должность, зажигает три огня. Даже мелкий писарь, сменившись в волости, сдирал с деревни три шкуры, что уж говорить о самом главном сяньгуане.
Необычные поступки нового сяньгуаня заставили всё Цяньцю ликовать, словно в праздник, в каждой семье царила радость.
Но счастье было недолгим: стоило поползти невероятным слухам, как они, подобно упавшему огромному камню, вмиг разрушили всеобщее веселье.
- Ли (里, lǐ) — традиционная китайская мера длины, в древности составлявшая около 500 метров. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
