Я доехал на автобусе до врат Чжунтяньмэнь и сначала хотел подняться на вершину по канатной дороге, но, увидев длинную очередь, отправился вверх пешком. В это время на горе стоял густой туман; заросли по обе стороны казались смутными чёрными тенями, которые тянулись вверх лишь на короткое расстояние и исчезали в белой пелене. Поблизости то и дело возникали и вновь скрывались из виду наскальные надписи разных эпох.
С тех пор как я побывал в Юньнани вместе с Чжан Бинем, каждый раз, оказываясь на лоне природы, я испытывал чувство собственного бессилия. Глядя на этот живой мир, являющий свою тайну в невообразимой сложности и изменчивости, трудно было представить, что его можно сковать несколькими тонкими человеческими уравнениями. В такие моменты я вспоминал слова, сказанные Эйнштейном на закате жизни: «Каждый лист за окном заставляет человеческую науку казаться столь ребячески беспомощной».
Однако это чувство бессилия вскоре сменилось физической усталостью. Я смотрел на каменные ступени, бесконечно уходящие в туман, и казалось, что врата Наньтяньмэнь находятся где-то за пределами атмосферы.
Именно тогда я впервые её увидел. Она привлекла моё внимание тем, как разительно отличалась от окружающих. По пути я постоянно встречал пары: девушки в изнеможении сидели на ступенях, а их спутники, тяжело дыша, стояли рядом и пытались уговорить их идти дальше. Каждый раз, когда я кого-то обгонял или кто-то обгонял меня, я слышал прерывистое дыхание. Я старался не отставать от носильщика, чья широкая бронзовая спина придавала мне сил для подъёма. И вдруг белая фигура грациозно миновала и меня, и носильщика. На девушке была белая рубашка и белые джинсы; она казалась сгустком тумана. В этом медленно движущемся потоке людей её скорость была поразительной. Походка была лёгкой и пружинистой, без тени тяжести; когда она проходила мимо, я не услышал даже сбитого дыхания. Она оглянулась — не на меня, а на того носильщика. Лицо её было спокойным, не выражало ни капли утомления, а стройное тело словно ничего не весило. Подъём по этой изнурительной тропе давался ей так же просто, как неспешная прогулка по тенистой аллее. Вскоре её силуэт растворился в белой дымке.
Когда я наконец добрался до врат Наньтяньмэнь, оказалось, что они возвышаются над морем облаков. Солнце клонилось к закату, окрашивая облачную пелену в алые тона.
Тяжёлым шагом я дошёл до метеостанции на пике Юйхуандин. Сотрудники восприняли моё появление и цель визита буднично: на эту знаменитую станцию постоянно приезжали специалисты по физике атмосферы для проведения различных наблюдений. Мне сказали, что начальник станции ушёл вниз по делам, и представили меня заместителю. Стоило нам встретиться, как мы оба вскрикнули от удивления — заместителем оказался Чжао Юй.
Со времён нашей поездки в Юньнань прошло уже больше трёх лет. Когда я спросил, как его занесло в такое странное место, Чжао Юй ответил:
— Я пришёл сюда ради покоя. Мир внизу чертовски надоел!
— С таким же успехом ты мог бы пойти в даосы в храм Даймяо.
— Там сейчас тоже нет покоя. А ты? Всё ещё гоняешься за тем призраком?
Я объяснил ему цель своего приезда.
Он покачал головой:
— Тысяча девятьсот шестьдесят второй год… Слишком давно это было. С тех пор на станции сменилось уже несколько поколений сотрудников, боюсь, никто об этом ничего не знает.
— Неважно, — сказал я. — Я хотел разузнать об этом случае, потому что это было первое в стране свидетельство о шаровой молнии, задокументированное специалистом по физике атмосферы. Впрочем, большого значения это не имеет. Я и на гору-то поднялся, чтобы развеяться. Может, даже в грозу попаду. Здесь лучшее место для наблюдения за молниями, если не считать Золотого пика на Уданшани.
— Кому в здравом уме охота наблюдать за грозой! По-моему, ты совсем с ума сошёл на этой почве! Здесь в грозу стараются носа наружу не высовывать. Но если ты действительно хочешь это увидеть, оставайся на несколько дней — может, и повезёт.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.