У Динъюань прыснул со смеху:
— Мы?
— Да, ты и я. — Опасаясь, что У Динъюань не поверит, он предъявил железную бирку для проезда через городские ворота. — Его Высочество лично даровал коней и эти знаки, позволив нам обоим поступить на службу в Чжаньшифу на должности сыщиков.
— Ого, сменить холодную похлебку из Синжэньсы на жареный свиной окорок из Чжаньшифу… Ну и удача тебе привалила, Сяо Синжэнь.
— Этот статус нужен, чтобы облегчить нам действия, а не для того, чтобы хвастаться им. — Юй Цянь не знал почему, но едва заговорив с этим типом, он почувствовал неодолимое желание закричать.
У Динъюань прищурился, разглядывая его, и размял шею:
— Никак не возьму в толк. В Нанкине чиновников больше, чем завсегдатаев публичных домов на берегах реки Циньхуай. Зачем же непременно я?
Юй Цянь глухо произнес:
— Потому что во второй столице тайцзы может доверять только нам двоим. Ты понял? Только нам двоим!
Он не стал пускаться в лишние объяснения, веря, что У Динъюань своим умом догадается, в чем дело. Тот же с шумом выпустил воздух через ноздри:
— Не вешай мне лапшу на уши. Тайцзы, едва вспомнив обо мне, небось, мечтает вырвать мне яйца и откусить хозяйство, с чего бы ему звать какого-то Ме Гаоцзы расследовать дело?
От такой грубой речи Юй Цянь нахмурился. Сдерживая отвращение, он промолвил:
— У Динъюань, я вижу, что ты человек, у которого «в животе спрятана чешуя и панцирь»1, ты явно не из тех, кто может вечно прозябать в тихом омуте. К чему эта маскировка? Не знаю, почему ты привык добровольно мешать себя с грязью, но сейчас двору нужно, чтобы ты расправил когти и зубы, рискуя собой ради службы. Разве может подданный уклониться?
Эта пламенная речь, подобно ревущим волнам, разбивающимся о берег, звучала внушительно. Но «утес» оставался незыблем. По выражению лица У Динъюаня было ясно: он не понял ни слова из этих заумных фраз… В камере воцарилась неловкая тишина. Юй Цянь, теряя терпение, выкрикнул:
— В общем, тайцзы хочет, чтобы ты взялся за это расследование. Говори, на каких условиях ты согласишься?
У Динъюань расплылся в улыбке:
— Если придет договариваться военачальник Чжао, тогда и потолкуем.
Военачальник Чжао — это бог богатства Чжао Гунмин. Юй Цянь и помыслить не мог, что этот ленивый Ме Гаоцзы выдвинет столь смехотворное требование:
— Ты служишь в Иньтяньфу, ловить воров — твоя прямая обязанность, и ты еще требуешь денег?
У Динъюань с презрением ответил:
— Сяо Синжэнь, ты что, первый день в чиновниках? Даже уездным стражникам, когда они едут в деревни за преступником, полагаются суточные на еду. Не может же тайцзы посылать в бой голодное войско?
— Если ты справишься, тайцзы не поскупится на награду. К чему такая спешка! — Квадратный подбородок Юй Цяна мелко дрожал. Он чувствовал себя старухой на рынке водяных орехов, торгующейся за каждую медную монету.
У Динъюань скривил губы и просто закрыл глаза с совершенно безразличным видом.
Юй Цянь, никогда прежде не сталкивавшийся с подобными уловками уличных проходимцев, глянул на свет за окном и, стиснув зубы, спросил:
— Сколько ты хочешь?
— Триста лян литого серебра восьмидесятой пробы, чистым весом и всей суммой вперед.
Восьмидесятая проба означала качество серебра; «чистым весом» — что плата должна быть только серебром, без бумажных ассигнаций баочао или иных замен; «вперед» — полную выплату авансом. Услышав это, Юй Цянь не удержался от гневного окрика:
— Дерзость! Ты не боишься, что тебе голову отрубят?
Еще со времен правления Юнлэ двор строго запретил народу использовать золото и серебро в сделках — разрешались только бумажные деньги, а нарушителей ждало суровое наказание. Требование У Динъюаня было открытым попранием закона. Однако тот лишь лениво приподнял веки и насмешливо бросил:
— Ты такой законопослушный… Ты что, заморский гость из Шривиджаи, только что прибывший в Срединную равнину?
В те дни ассигнации баочао обесценились настолько, что все уже почти в открытую торговали за серебро и золото, а власти не особо за этим следили. Этот Сяо Синжэнь был непростительно невежествен в делах мирских.
Видя, что тот замолчал, Юй Цянь занервничал. Он не понимал, почему этот малый так вцепился в наличные деньги. Если бы это дело удалось раскрыть, то за заслугу высотой до небес можно было бы получить должность саньцзяна — разве это не было бы лучше, чем жалкая горсть монет? Юй Цянь начал сомневаться: неужели он ошибся и этот человек на самом деле лишь глупец с кругозором крысиного глаза?
- «В животе спрятана чешуя и панцирь» (腹有鳞甲, fù yǒu lín jiǎ) — китайское образное выражение, описывающее человека с глубоким умом, скрытыми талантами или опасными помыслами, которого трудно понять с первого взгляда. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.