В Великой Тан Чанъань был самым блистательным и богатым городом под небом.
Порядок эпохи Чжэнгуань1 и великолепие времён Кайюань2 к годам Сяньтун3 обернулись роскошью, граничащей с излишеством.
В самом сердце этой роскоши стоял храм Цзяньфу4, к югу от квартала Кайхуафан, в центре Чанъаня. Это был бывший дворец императора Ян из династии Суй5 и императора Чжунцзуна из Тан6. Позднее императрица У Цзэтянь посвятила его буддийскому монастырю, воздвигнутому во имя молитвы за покойного императора Гаоцзуна7. Сады, древние деревья, павильоны и театры в храме сохранили прежний облик, словно время обошло их стороной.
Стоял девятнадцатый день шестого месяца, день просветления Гуаньинь. Храм был переполнен до предела. Хотя знаменитый пруд Фаншэнчи8 имел в окружности ровно двести шагов, он едва вмещал бесчисленных паломников, выпускавших в воду мелкую рыбёшку. Людей было столько, что теснота на берегу не уступала тесноте самого пруда.
Зной стоял нестерпимый. Дождь не приходил, и тяжёлый воздух давил на весь Чанъань. Пот струился по лицам, но люди, не щадя себя, всё равно пробивались вперёд, стремясь отпустить своих рыб.
Лишь в углу галереи сохранялось немного покоя. Там, под гранатовым деревом, пылавшим алыми цветами, стоял высокий стройный юноша в одеждах из бледно-зелёного шёлка. Он держал руки за спиной и молча смотрел на людское море. Его благородная осанка и сдержанная холодность, будто приносили прохладу в этот душный день.
Взгляд юноши скользнул по толпе и остановился на человеке, пробивавшемся к пруду. Среди чёрных голов тот выделялся не красотой, а ослепительно ярким абрикосово-жёлтым халатом, сиявшим в толпе, словно факел.
Мужчина, расталкивая плечами людей, оборачивался и кричал:
— Чунгу, не отставай! Не потеряйся!
За ним следовал худенький, молодой евнух в алом газовом одеянии. Тонкое, почти девичье лицо, волосы собраны в простой узел и заколоты серебряной шпилькой с резным узором.
Это были Чжоу Цзыцин и Хуан Цзыся. Как и все вокруг, они держали в руках большие листья лотоса, на которых плескались рыбки, предназначенные быть выпущенными в пруд. Но толпа была столь плотна, что Хуан Цзыся едва удерживала равновесие. Её маленькое лицо, похожее на бутон лотоса, сморщилось от досады, когда она старалась не расплескать воду.
Ли Шубай, стоявший под гранатовым деревом, наблюдал за их неудачными попытками и, не говоря ни слова, поднял глаза к небу. Тяжёлые тучи, душный воздух и дождь, что никак не решался пролиться, нависли над столицей, погружая её в вязкое оцепенение.
Наконец Чжоу Цзыцин и Хуан Цзыся сдались и вернулись, всё ещё держа свои листья с рыбками.
— Ужас! — воскликнул Чжоу Цзыцин. — Поверхность пруда сплошь красная от рыб, будто ковёр. Туда и иголку не воткнёшь, не то что ещё кого-то отпустить!
Ли Шубай, услышав его жалобу, бросил на Хуан Цзыся холодный взгляд.
— Я ведь говорил, не лезь в толпу.
Хуан Цзыся сердито посмотрела на Чжоу Цзыцина.
— Это кто-то настоял, чтобы купить рыбу.
— Ну… это событие раз в десять лет, — пробормотал он, глядя на свою добычу. — Говорят, великая удача. Что ж, заберём домой, на пару приготовим.
— Хорошо, что купили большую, — отозвалась Хуан Цзыся и, небрежно наклонив лист, высыпала свою рыбу к нему. — Вот, держи всех.
Две рыбки столкнулись, и вода брызнула прямо в лицо Чжоу Цзыцину.
— За что? — простонал он.
— Руки устали, — ответила она и пошла вслед за Ли Шубаем к храму.
— Чунгу, нельзя же так со мной… — взвыл Чжоу Цзыцин, едва не плача, но, не решаясь бросить добычу, поспешил за ними, прижимая к груди лист с двумя жирными рыбинами.
Впереди высился главный зал, где стоял образ Будды. Там толпились паломники и зеваки. Огромная курильница была доверху наполнена благовонными плитками и брусками, дым которых клубился и стлался под сводами, превращая воздух в зыбкое марево.
По обе стороны курильницы стояли две гигантские свечи, каждая высотой почти в десять чи (более 3х метров), зрелище, от которого перехватывало дыхание. Воск был окрашен в разные цвета, и изначально бледно-жёлтые свечи переливались всеми оттенками, перекликаясь с нарисованными на них драконами и фениксами. Золотые драконы и алые фениксы вились среди пурпурных облаков, рельефно выступая из воска, будто готовые сорваться в полёт. Над ними небесные девы рассыпали цветы, внизу же пестрели бумажные лотосы и узоры, всё это утопало в облаках пятицветных благих знаков9.
Толпа ахала от восторга.
— Эти свечи сделал Лю Чжиюань, мастер свечной лавки семьи Лю, — шептал кто-то. — Говорят, он семь дней не выходил из мастерской, очищаясь благовониями и молитвами, чтобы выразить искренность. Поистине дивное мастерство!
— А я слышал, — подхватил другой, — что, доставив свечи утром, он свалился от усталости, и его пришлось нести домой. Дочь хотела пойти с ним, да он отругал её, мол, женщина — это скверна. Старик этот известен в столице: дочку свою не жалеет, всё зовёт её обузой, пожирательницей денег. А потом был тот случай…
— Тсс, не говори, девка-то красивая, — засмеялся третий.
Чтобы никто не повредил свечи, вокруг них натянули красные верёвки. Люди теснились за ограждением, перешёптываясь и пересказывая слухи о происхождении чудесных свечей.
- Чжэнгуань (贞观, 627–649 гг.). Это девиз правления императора Тай-цзуна (Ли Шиминя), основателя могущества Тан. Эпоха «идеального правления». В это время ценились скромность, честность чиновников и строгое соблюдение законов. Упоминается как символ порядка и дисциплины, когда империя была молодой и крепкой. ↩︎
- Кайюань (开元, 713–741 гг.). Золотой век императора Сюань-цзуна, о котором мы говорили ранее. Пик культурного блеска, богатства и космополитизма. Чанъань стал центром мира. Символ великолепия и процветания, когда богатство страны было на пике, но еще не стало разрушительным. ↩︎
- Сяньтун (咸通, 860–874 гг.). Девиз правления нынешнего императора в новелле — Ли Цуя (И-цзуна). Поздняя Тан. Император Ли Цуй вошел в историю как правитель, обожавший роскошь, пиры и буддийские реликвии. При нем государственная казна истощалась ради немыслимых дворцовых торжеств. Обозначает настоящее время героев. Автор подчеркивает, что былая слава сменилась «излишеством» — опасным состоянием, когда внешняя позолота скрывает внутреннее гниение империи. ↩︎
- Храм Цзяньфу (荐福寺 / Jiànfú Sì — Цзяньфусы) — это один из самых известных и исторически значимых буддийских храмов столицы Чанъань в эпоху династии Тан. Он действительно существовал в реальности. Название переводится как «Храм Рекомендованного Счастья/Благословения». ↩︎
- Император Ян из династии Суй (隋煬帝, правл. 604–617). Это последний император предыдущей династии Суй. В истории Китая он остался как классический «тиран и расточитель». Он перестроил столицу и Великий канал, но его излишества привели к краху династии. Упоминание его дворца подчеркивает, что фундамент этого места заложен еще в эпоху безумной роскоши и великих амбиций. ↩︎
- Император Чжунцзун (唐中宗, правл. 684, 705–710). Сын У Цзэтянь и Гаоцзуна. Его судьба была трагичной: он дважды восходил на престол, находясь в тени своей матери, а затем своей жены, императрицы Вэй (которая, по слухам, его и отравила). Его имя добавляет месту оттенок дворцовых интриг и хрупкости власти. ↩︎
- Император Гаоцзун (唐高宗, правл. 649–683). Третий император династии Тан, муж У Цзэтянь. Именно при нем империя достигла своих максимальных территориальных границ. Храм был превращен в монастырь именно для того, чтобы монахи молились за его упокой. В китайской традиции это называлось «подношением блага». ↩︎
- Фаншэнчи (放生池 / Fàngshēngch) — это обязательный элемент практически любого крупного буддийского монастыря. Главная функция пруда — проведение ритуала фаншэн (放生) — «Освобождения жизни». Верующие покупали животных, предназначенных на убой (чаще всего рыбу, черепах или птиц), и выпускали их на волю в безопасном месте, таком как этот пруд.
Считалось, что этот акт милосердия создает положительную карму, приносит удачу, долголетие и помогает достичь духовного освобождения от цикла перерождений. Хотя пруд в окружности составлял всего двести шагов, он символизировал безграничное сострадание Будды ко всем живым существам. ↩︎ - Благие знаки (Сян / 祥). В древнем Китае любые небесные явления считались посланиями Неба. «Благие знаки» — это благоприятные предзнаменования, указывающие на божественное присутствие или императорскую добродетель.
Пятицветные облака в буддийской иконографии божества всегда сопровождаются облаками пяти священных цветов (синий, желтый, красный, белый, черный/зеленый). Считалось, что появление таких облаков сопровождает явление Будды или святых. ↩︎
