Голос Ли Шубая звучал негромко, словно сквозь дождь.
— Через три дня мы отправляемся в Шу.
Хуан Цзыся молчала. Дождь вдруг усилился, тяжёлые капли гулко били по зонту, будто каждая из них стучала в её мысли, пробуждая их одна за другой. Прошло долгое, вязкое мгновение. Он услышал её сдавленный, низкий голос,
— На самом деле… когда погибли мои родители и вся семья, а меня обвинили в убийстве, я тоже когда-то сомневалась в Юй Сюане.
Ли Шубай опустил взгляд на неё. Под проливным дождем, под одним зонтом, они словно оказались в мире, отрезанном от всего остального. Она была так близко, стоило лишь чуть повернуть голову, и в то же время бесконечно далека, будто дождь, падавший на её сторону, имел иную температуру, чем тот, что стекал по его плечам.
Он лишь слегка кивнул.
— Даже для постороннего вроде меня он выглядел подозрительно, — тихо сказал Ли Шубай. — Особенно после того, как он убедил тебя купить мышьяк.
Хуан Цзыся с трудом ответила:
— Но ведь… мы делали подобное не раз за последние три года. Это было не впервые. Если бы он действительно хотел действовать, он не стал бы ждать именно того случая. Во время праздников, когда родственников собиралось больше, возможностей было куда больше.
— И ты уверена, что у него не было возможности подсыпать яд?
— Уверена.
Голос Хуан Цзыся звучал тихо, но каждое слово было отчётливо и твёрдо.
— Его алиби безупречно. После того как он пришёл ко мне домой, мы только сходили в сад нарвать сливовых цветов. Он не мог даже приблизиться к кухне, не говоря уже о супе из бараньих ножек. Когда он уходил, барашек, кажется, ещё был жив — его держали возле кухни.
Ли Шубай задумался, потом спросил:
— А после того, как он покинул твой дом?
— Он пил чай и обсуждал философию с друзьями, далеко отсюда. И не уходил раньше.
— Значит, отравить кого-либо он никак не мог?
— Да. Ни времени, ни возможности, ни… мотива.
Она с трудом выровняла дыхание и дрожащим голосом добавила:
— Ваше Высочество ведь тоже видели, он из тех, кто пожалеет даже нищего у дороги. Человек по-настоящему добрый.
Ли Шубай держал зонт одной рукой. Они стояли молча, пока летний ливень хлестал вокруг, ветер гнал струи дождя, и подолы их одежд промокали насквозь. Он посмотрел на её опущенное лицо и негромко спросил:
— Если, приехав в Шу, ты не найдёшь ни следа, если правда так и останется сокрытой, что тогда?
Хуан Цзыся прикусила губу и долго молчала. Потом тихо сказала:
— В этом мире нет преступления без следа. Я не верю, что зло способно исчезнуть бесследно, будто его смыло временем.
— Хорошо, — без колебаний ответил Ли Шубай. — Я всегда буду за твоей спиной. Не тревожься и не сомневайся. Делай то, что должна.
— М-м… — Она опустила голову, ресницы заслонили упрямый блеск глаз. Под ними мелькнула и исчезла едва заметная слезинка. — Спасибо… Ваше Высочество.
***
Перед её глазами вдруг вспыхнуло пламя — бескрайнее, алое, пожирающее чёрный пепел, словно огненный дракон, несущийся вперёд. Он ревел, осыпая искрами землю, и устремлялся прямо на Хуан Цзыся, стоявшую в одиночестве.
Когда жар охватил всё её тело, она не зажмурилась от страха. Напротив, широко раскрыла глаза и смотрела прямо в ослепительный свет. Постепенно пламя стихало, и из его сердца вышла фигура в одеждах цвета густой крови. Красный был таким ярким, будто соткан из света и боли, как южная сердоликовая яшма, как коралл, как рубин голубиной крови — ослепительный, прекрасный и страшный.
Он шёл к ней, глядя, как она корчится в огне, и на его лице играла знакомая, холодная улыбка. Та самая, что когда-то напоминала весенний цветок, теперь изогнулась в жестокую, пугающую гримасу. Высокий силуэт чуть наклонился вперёд, и он посмотрел на неё так, как смотрят на муравья, которого вот-вот зальют кипятком.
Его ледяной голос прошелестел у неё в ушах, как вода:
— Хуан Цзыся, теперь ты жалеешь?
Жалеешь? Жалеешь?..
Эти слова эхом звенели в её голове, причиняя боль сильнее, чем пламя, лижущее тело. Она не выдержала и вскрикнула, зажала уши руками и, тяжело дыша, резко села.
За окном птицы, вспугнутые её криком, с шумом взвились в небо. Ветки деревьев ещё долго дрожали на ветру.
Хуан Цзыся сидела неподвижно, сжимая одеяло. В груди поднялась горячая волна, и мир перед глазами потемнел. Она глубоко вдохнула, дождалась, пока мрак рассеется, потом, шатаясь, подошла к столу у стены, нащупала чашку со вчерашним холодным чаем и осушила её до дна. Прохлада растеклась по горлу, и разум прояснился.
Она долго сидела, глядя в пустоту, потом медленно повернула голову к окну.
Дождь смыл всю пыль, и после ночи снова вернулась летняя жара. Погода была точь-в-точь как в тот день, когда она впервые встретила Юй Сюаня.
Рассвет едва занялся, а Чанъань уже гудел. Потоки людей, бесконечные ряды лавок, сверкающие крыши домов, город жил, не зная покоя. Даже ночной комендантский час не мог заглушить его вечного шума.
Персик в обмен на сливу. Это классический чэньюй (идиома) из «Книги песен» (Ши цзин). Ответить подарком на подарок, услугой на услугу или любезностью на любезность. Это символ взаимной благодарности и крепкой дружбы.
Дословно: «Бросить персик и получить взамен сливу».
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
