Э-ван Ли Жунь, обычно тихо сидел в своём дворце, когда у него не было дел. Сегодня же Ли Шубай заранее послал человека с вестью, и потому, когда они прибыли, Ли Жунь уже приготовил чай и ожидал их. Рядом с ним лежала плоская коробка.
— Четвёртый брат, — произнёс он, наливая чай, — я слышал, с Тунчан случилось несчастье?
Пар от кипятка поднимался лёгкими клубами, окутывая чайную комнату зыбкой дымкой.
Ли Шубай кивнул:
— Да, случилось.
— Она ранена?
Ли Шубай покачал головой:
— Она умерла.
Рука Ли Жуня застыла, несколько капель чая упали на стол, но он не заметил. Он смотрел в чашу, где по поверхности вихрилась чайная пена, и хрипло спросил:
— Как… как она умерла?
— Её закололи любимой шпилькой с Девятью Фениксами, — ответил Ли Шубай.
— Кто это сделал?
— Никто не знает. На месте была сумятица, убийцу не поймали.
Ли Жунь поставил чайник, на миг задумался и тихо произнёс:
— Тунчан была гунчжу. Как могла она умереть столь безвестно? Невероятно…
— Ещё более невероятно не то, что умерла гунчжу, а то, что… — Ли Шубай сделал знак Хуан Цзыся. Та развернула на столе свиток, который они принесли. — Седьмой брат, видел ли ты прежде эту картину?
Ли Жунь кивнул:
— Видел однажды у Чжан Синъина. Кто бы мог подумать… Тогда мы втроём смеялись над этими каракулями — и всё сбылось.
— Да, я тоже слышал, — вздохнул Ли Шубай. — Я видел её незадолго до смерти Тунчан, но не придал значения. Если бы тогда заметил что-то странное, может, всё было бы иначе.
— На самом деле… — Ли Жунь замялся, подбирая слова. — С первого взгляда мне показалось, что в этой картине есть что-то зловещее. Я потом долго думал, но так и не понял смысла. Боюсь, лишь ты, Четвёртый брат, сможешь разгадать её тайну.
Он открыл стоявшую рядом коробку. Внутри лежал сложенный лист хлопковой бумаги — такой, какой во дворце использовали горничные и вышивальщицы для набросков узоров. На нём было несколько небрежных мазков чёрных чернил, будто нанесённых карандашом для бровей. Эти пятна были столь же беспорядочны, как и на картине семьи Чжан.
Ли Шубай и Хуан Цзыся переглянулись. Ли Шубай взял лист и пригласил её взглянуть ближе. Бумага была размером с платок, линии — кривые, слабые, явно рука человека, не умеющего рисовать. Основные очертания совпадали с прежней картиной: первая — тонкая черта над тёмным пятном; вторая — переплетённые линии вокруг неясного сгустка; третья — два соединённых пятна, одно над другим. Картина Чжанов ещё могла напоминать предвестие трёх смертей, но эта — лишь три бесформенных пятна, без смысла и порядка.
Долго вглядываясь, Ли Шубай наконец передал лист Хуан Цзыся и спросил:
— Откуда у тебя эта картина, Седьмой брат?
Ли Жунь обхватил чашу ладонями и тихо вздохнул:
— Не стану скрывать, Четвёртый брат. Эту картину нарисовала моя мать.
Ли Шубай и Хуан Цзыся невольно переглянулись. Они не ожидали, что источник окажется столь близким. Хуан Цзыся не знала дворцовых тайн, но Ли Шубай помнил, что мать Ли Жуня, наложница Чэнь, была женщиной мягкой и доброй. Когда покойный император тяжело болел, именно она ухаживала за ним день и ночь. В ту ночь, когда император скончался, горе лишило её рассудка, и она стала как дитя. С согласия прочих наложниц Ли Жунь вывез мать из дворца и поселил у себя.
— Мать умерла в прошлом году, — тихо продолжил он. — За несколько дней до смерти, будто на миг прояснившись, она узнала меня. Наверное, то было милосердие небес. Я думал, в её памяти я навсегда остался мальчиком десяти лет.
Он улыбнулся своей привычной мягкой улыбкой, но глаза его наполнились слезами.
— В тот краткий миг ясности она вручила мне эту картину. Тогда я не придал значения. Но после её смерти понял — это единственное, что она передала мне собственноручно. Хоть я и думал, что это просто бред больного разума, всё же сохранил её в своём кабинете. А несколько дней назад, увидев картину у Чжан Синъина…
Он перевёл взгляд на свиток, некогда подписанный покойным императором, и в его лице проступило смятение.
— Почему отец оставил после себя такую картину? И почему мать, спустя более десяти лет болезни, тайно повторила её и передала мне?
Хуан Цзыся, держа хлопковый лист, спросила:
— Простите мою дерзость, Э-ван, но сказала ли ваша покойная матушка что-нибудь, вручая вам картину?
— Мать сказала… — Ли Жунь нахмурился и жестом отпустил слуг. Когда все вышли, он прошептал: — Мать тогда уже была не в себе. Она сказала: «Великая держава Тан…»
Он не смог договорить. Лишь тихо добавил:
— Она бредила, наверное, хотела сказать, что империя нестабильна, что Великая Тан идёт к упадку… Ещё она сказала, будто в этой картине заключена судьба Великой Тан, и велела мне хранить её как зеницу ока.
