Цай Чжао была миниатюрной, а Цянь Сюэшэнь худощавым, так что им двоим и вправду вполне хватило одного Цзиньлин Дапэна.
Чем дальше на север, тем холоднее становилось. К счастью, Цзиньлин Дапэн был крепок телом. Когда он расправлял крылья, поднимались клубы пыли и мелких камней, а парил он в небесах прямо среди облаков. К закату третьего дня Цай Чжао и Цянь Сюэшэнь добрались до небольшого городка у подножия Дасюэшань.
В краях крайнего севера дни коротки, а ночи длинны. Куда ни глянь — небо словно серые тучи, похожие на свинец, кругом лишь запустение и пустошь.
Посреди этого серовато-белого марева, заполнявшего взор, двигалось несколько крошечных чёрных точек. Лишь подойдя ближе, можно было понять, что это молчаливые и медлительные люди.
Население городка Сюэшань было невелико, в центре городка находилась одна-единственная гостиница под названием «Гостиница Сюэшань».
Из-за сильного ветра и холода у входа в гостиницу висели две тяжёлые занавеси из овечьего войлока, покрытые слоями жирных пятен и грязи. Их первоначальный цвет давно стёрся. Стоило откинуть войлочную занавесь, как в лицо ударил запах спиртного, копоти и вони давно не мытых тел. Цай Чжао тут же нахмурилась и вошла внутрь, лишь с трудом подавив охватившее её отвращение.
Когда на пороге появились изящная и красивая сяогунян и худощавый юноша с тонкими чертами лица, в шумном зале на мгновение воцарилась тишина, а затем снова раздался гул пересудов.
Слуга услужливо вышел вперёд и проводил Цай Чжао и Цянь Сюэшэня к пустому столу в центре.
Цай Чжао покачала головой и направилась прямиком к уединённому пустому столу у стены.
Взгляд лавочника, стоявшего за стойкой, слегка застыл, когда он увидел выбранное ею место.
Сев, Цай Чжао быстро окинула взглядом обстановку в зале.
Лавочник с немного выступающим вперёд лбом, пять слуг, снующих по залу с едой и выпивкой, а также женщина с желтоватым лицом лет двадцати с небольшим, которая, низко склонив голову, протирала винные кувшины в углу.
В центре зала стояла большая печь, над огнём висел большой железный чайник. В зале было расставлено около десятка обеденных столов, за семью или восемью из них сидели посетители. Трое из них, также сидевших у стены, явно были людьми из цзянху, остальные же, со смехом распивавшие вино, походили на местных бездельников.
Слуга принёс две большие грубые фарфоровые пиалы, налил горячей воды из железного чайника и поставил перед Цай Чжао и Цянь Сюэшэнем.
Цай Чжао посмотрела на грязные отпечатки пальцев на краях пиал, и её брови гневно дрогнули.
Цянь Сюэшэнь продрог и проголодался, он сразу же потребовал вина, мяса и маньтоу. Теперешняя Цай Чжао уже знала, что не во всякой гостинице подают восемь холодных и горячих закусок и десять мясных и овощных блюд. В таком захолустье за великое счастье было получить хоть немного чистой горячей похлёбки.
Двое бездельников с похотливым видом долго пялились на них, и наконец, пошатываясь, подошли и бесцеремонно уселись рядом.
Один из них, с мрачным видом, угрожающе таращил глаза, а у другого взгляд был мутным; он потирал ладонью свою обнажённую грудь, нагло обращаясь к Цай Чжао:
— Откуда пришла эта сяогунян? Времена нынче неспокойные, не хочет ли сяогунян, чтобы мы, братья, разведали для неё дорогу?
Цянь Сюэшэнь с лицом, полным брезгливости, ответил:
— Не нужно, убирайтесь отсюда!
— Ого, а у этого мальца характер-то взрывной! — выкрикнул тот, что с открытой грудью. — Этот кролик, похоже, презирает нас, братьев! Мы заберём эту сяогунян с собой поразвлечься, а ты, если не дурак, проваливай отсюда!
Цай Чжао проигнорировала его и, повернувшись, спросила Цянь Сюэшэня:
— Что мне следует делать в такой ситуации?
Находясь вдали от дома, стоило спрашивать совета у опытных людей.
Цянь Сюэшэнь был вне себя от злости:
— В таких местах, где не властен закон, ни в коем случае нельзя проявлять слабость. Покажи им что-нибудь из своих умений, чтобы приструнить их!
— Хорошо, — коротко ответила Цай Чжао.
Этот обмен репликами слегка напугал присутствующих в зале.
В обычных обстоятельствах, когда юноша и девушка путешествуют вместе, девушка должна полагаться на юношу, но, судя по разговору, всё было наоборот.
Не успели они ничего понять, как раздались два коротких вопля, и бездельников с грохотом отбросило прочь.
На обнажённой груди того, чьи глаза были мутными, острый клинок оставил две кровоточащие перекрещивающиеся раны; плоть разошлась так сильно, что была видна вся глубина увечья. Тот, у кого было мрачное лицо, пострадал ещё сильнее: его левая рука была отсечена по самое запястье. Кровь хлестала фонтаном, а сам он катался по полу, испуская истошные крики от невыносимой боли.
Цянь Сюэшэнь, глядя на жалкое состояние человека с отрубленной рукой, даже заикаться начал:
— Я… я… я… я лишь сказал тебе показать что-нибудь, я не велел тебе отрубать человеку руку.
В гостиницах, где они останавливались предыдущие два дня, тоже находились проходимцы, искавшие ссоры, но девушка не действовала так жестоко.
Цай Чжао медленно положила на стол короткий нож. Это был тот самый нож, который мгновение назад торчал за поясом человека с мутным взглядом. Никто даже не заметил, как в один миг она выхватила оружие, нанесла раны, отсекла кисть, а затем ударом ладони отшвырнула обоих прочь. Всё это было проделано на одном дыхании.
Это определённо не было заурядным мастерством из цзянху, это было глубокое боевое искусство высшей школы.
Трое людей, сидевших за одним столом с теми бездельниками, увидев это, поняли, что наткнулись на опасного человека. Не заботясь о двух своих товарищах на полу, они в спешке бросились вон из гостиницы.
Цай Чжао небрежно вытащила из стоящей на столе подставки пять палочек для еды, взмахнула ладонью и метнула их. Раздалось несколько глухих звуков, и все трое рухнули.
У одного палочка вонзилась в затылок, у двух других по две палочки в спине. Стеная, они поползли к выходу.
