Она кивнула и ответила:
— Вот почему я не объяснила тебе всё подробно раньше. Об этом деле крайне трудно говорить, но я знала, что ты поймёшь, стоит тебе только взглянуть.
— Пустые слова! Рана Э-вана слегка отклонена влево и вниз, и тут возможны лишь два варианта: либо убийца был левшой, либо он сам вонзил в себя кинжал правой рукой!
Хуан Цзыся холодно произнесла:
— Есть и ещё одна возможность: кто-то обхватил Э-вана сзади и ударил правой рукой, заведя её к его груди.
— Да, так тоже могла получиться рана, уходящая влево и вниз. Но проблема в том, что Э-ван после удара ещё успел выкрикнуть прибежавшим людям слова о том, что Куй-ван убил его! Это доказывает, что у него оставались силы для борьбы! Если бы кто-то удерживал его сзади, то при попытке вырваться на теле неизбежно остались бы следы повреждений, а руки рефлекторно бы сопротивлялись. Но у Э-вана этого нет, на всём его теле совершенно отсутствуют следы борьбы, так что эта возможность исключена!
Слыша, как он разволновался, и как голос его становится всё громче, Хуан Цзыся прижала палец к губам, делая знак «тише».
Чжоу Цзыцин изо всех сил прикусил язык, насильно обрывая свою речь. Он вытаращил глаза, не смея больше произнести ни слова, и лишь пристально смотрел на Хуан Цзыся, ожидая, когда она разъяснит его сомнения.
Хуан Цзыся же закрыла глаза и прислонилась к стенке повозки, больше не проронив ни слова.
Промучившийся всю дорогу Чжоу Цзыцин, едва добравшись до своего дома, выскочил из повозки и побежал внутрь.
Хуан Цзыся последовала за ним в задний двор. Он разом захлопнул дверь и наглухо задвинул засов, после чего схватил её за рукав и взволнованно спросил:
— Скорее говори! Почему Э-ван совершил самоубийство? Почему Куй-ван стал убийцей? Почему Э-ван перед смертью сказал всем, что это Куй-ван убил его?
Хуан Цзыся высвободила руку и села перед зеркалом в его комнате. Смывая чистой водой с лица всё то, что служило ей для изменения внешности, она в точности пересказала вчерашние события, а затем спросила:
— Как ты думаешь, есть ли в этом мире способ заставить Э-вана, не дорожа собственной жизнью, предпочесть смерть лишь для того, чтобы опорочить имя Куй-вана и загнать его в безвыходное положение?
Чжоу Цзыцин сидел перед ней как вкопанный, его лицо было мертвенно-бледным. Лишь спустя долгое время он разомкнул губы и спросил:
— Шэхуньшу?
Хуан Цзыся кивнула, но ничего не сказала.
— Но ведь искусство захвата души не может возникнуть из ниоткуда? С чего бы вдруг Э-вану без всякой причины возненавидеть Куй-вана настолько, чтобы отдать жизнь за его погибель? К тому же, разве в прошлый раз не говорили, что Э-ван уже целый месяц не покидал пределов своей репутации? Кто мог наложить на него заклятие?
— И ещё, как именно он исчез в воздухе, спрыгнув с павильона Сянлуань… — Хуан Цзыся закрыла глаза, покачала головой и тихо проговорила: — Это дело настолько ужасающие, настолько странное, что я теперь… право, не знаю, как сделать следующий шаг…
Чжоу Цзыцин тоже был в полном замешательстве, думая лишь об этом ужасном деле. Он оцепенело смотрел на Хуан Цзыся, словно видел за её спиной медленно вращающийся гигантский водоворот. Подобно пасти огромного зверя, оттуда расползались кровь и мрак, выбирались тысячи колючих лоз; прежде чем она успела что-либо заметить, её уже крепко сковали и дюйм за дюймом затягивали внутрь, не давая спастись.
Холодный пот скатился со лба Чжоу Цзыцина, он невольно встал и дрожащим голосом позвал её:
— Чунгу…
Она омыла руки и повернула голову, глядя на него.
Он произнёс дрожащим голосом:
— Беги… Давай сбежим…
Хуан Цзыся опустила глаза, глядя на оставшиеся на руках капли воды, и вспомнила то слово «беги», которое оставила им Дицуй. В этот миг даже такой беспечный человек, как Чжоу Цзыцин, осознал, что перед лицом столь ужасающей силы единственный выход — лишь бегство.
Но она закрыла глаза и медленно, с трудом покачала головой.
— Цзыцин, спасибо тебе. Но если я сбегу, что будет с Куй-ваном? Жить в одиночестве, прячась в тёмном углу ради спасения жалкой жизни, — это не та судьба, которую я желаю.
Когда её близкие погибли, а её саму ложно обвинили в убийстве, она предпочла отправиться на север в Чанъань, отчаянно пытаясь найти призрачную надежду, но не пожелала принять такую жизнь.
И сейчас она сделала тот же выбор.
— Я хочу жить под солнечным светом с тем, кого люблю всем сердцем; чтобы мы шли рука об руку и могли отправиться куда угодно. Если такая жизнь невозможна, то… стоит ли жалеть, даже если я умру?
Чжоу Цзыцин смотрел на выражение непоколебимой решимости на её бледном лице и внезапно почувствовал, как в груди вскипели чувства. Он не мог вымолвить ни слова и лишь с силой кивнул.
Она тоже была во власти сильных чувств и долго не могла заговорить; лишь молча смотрела на него какое-то время, затем ушла внутрь, переоделась в свою одежду и вновь накинула снятую накидку из соболя, готовясь уйти.
Он проводил её до внутреннего дворика и смотрел, как она проходит сквозь ворота. Снаружи завывал холодный ветер, и она плотнее закуталась в накидку. Даже в тяжёлых собольих мехах её фигура оставалась стройной и хрупкой; в порывах ветра она казалась легко ломающейся ветвью астры, которая, однако, продолжала покачиваться и пышно цвести среди ледяного тумана и ветра, не ведая страха.
Он оцепенело смотрел ей в спину, и вдруг в его сердце пришло осознание: она — Хуан Цзыся, она не Ян Чунгу.
Она — молодая девушка, чьё телосложение гармонично, а лицо прекрасно; женщина, что от кончиков волос до кончиков пальцев полна нежности и очарования — Хуан Цзыся.
У него больше никогда не будет того маленького евнуха Ян Чунгу, с которым можно было общаться как с братом.
И неизвестно, было ли это сожалением или радостью.
