Данян бросила эту фразу лишь ради того, чтобы сбить цену. Видя, что сторговаться не получится, а мясо и впрямь выглядит отменным, она сказала:
— Вижу, вы, молодые люди, честные и не станете обманывать старуху. Отрежьте-ка мне два цзиня (цзинь, единица измерения).
Фань Чанъюй уже собралась взять нож, как увидела, что Се Чжэн, стоявший рядом, уже взял его и отрезал кусок. На глаз там было ровно два цзиня, ни больше ни меньше.
Фань Чанъюй завернула мясо и протянула его данян. Пока та отсчитывала медные монеты, её взгляд то и дело возвращался к лицу Се Чжэна. Она спросила:
— Юноша, ты уже обзавёлся семьёй? Если нет, то у меня есть внучка, ей в этом году как раз исполнилось семнадцать, и лицом, и нравом недурна…
Се Чжэн сохранял невозмутимый вид:
— Эта мясная лавка принадлежит моей нянцзы, я лишь пришёл ей помочь.
Данян вмиг смутилась:
— Вот оно как…
Она посмотрела на Фань Чанъюй. В конце концов, она прожила на свете не один десяток лет и за словом в карман не лезла. Улыбнувшись, она проговорила:
— Вы, молодые супруги, муж хорош собой, а жена миловидна. С первого взгляда я даже приняла вас за брата с сестрой. Стало быть, это сходство супругов? Что ж, это к счастью!
Фань Чанъюй лишь вежливо изогнула уголки губ.
Стоило данян уйти, она не удержалась от упрёков Се Чжэну:
— В торговле, что бы ни случилось, нужно встречать покупателей с улыбкой. А ты стоишь с таким лицом, будто тебе все денег должны. Кто так мясо купит?
Пока она говорила, проходившая мимо молодая гунян, вышедшая за продуктами, уставилась на Се Чжэна и, покраснев, спросила:
— Почём эти рёбрышки?
На лице Се Чжэна по-прежнему не было ни тени лишних эмоций:
— Тридцать девять вэней (вэнь, денежная единица) за цзинь.
Рёбрышки были самым дорогим товаром из свежего мяса.
Молодая гунян не смела взглянуть на Се Чжэна. Опустив голову и густо покраснев, она пролепетала:
— Мне три цзиня, пожалуйста, нарубите мелкими кусочками.
Се Чжэн взял топорик для костей, в несколько ударов разрубил рёбра, завернул их и протянул девушке.
Фань Чанъюй, наблюдавшая за этим со стороны, лишилась дара речи от изумления.
В народе для удобства счёта каждые сто монет нанизывали на тонкую бечёвку, так было проще и продавцу, и покупателю.
Се Чжэн принял сто семнадцать вэней и передал их Фань Чанъюй. Та всё ещё пребывала в некотором замешательстве.
Вскоре она постепенно смирилась с действительностью. Другие торговцы свининой полагаются на красноречие, а этот парень на своё лицо.
Приложив ладонь ко лбу, она полушутя сказала:
— Мне следовало раньше позвать тебя на помощь в лавку. Глядишь, дела перед Новым годом шли бы ещё лучше.
Се Чжэн бросил на неё взгляд, но ничего не ответил.
Час был ещё ранний, на рынке почти не было покупателей. Перед другими мясными лавками и птица бы не пролетела, и только в лавке семьи Фань уже случились две продажи.
Хотя другие мясники и были охвачены завистью, Фань Чанъюй покупала у них свиные головы и копыта для приготовления лужоу, а порой брала и потроха, тем самым поддерживая их торговлю. Поэтому никто не затаил на неё зла.
Мясник Го давно враждовал с семьёй Фань Чанъюй. Она, конечно, не стала бы покупать мясо в его лавке, и отношения между ними становились всё острее.
Расчищая снег перед своей лавкой, он с силой швырял его лопатой прямо на дорогу и язвительно цедил:
— Ишь, торговля мясом превратилась в настоящую «торговлю мясом». С чего бы это здесь стоять, в Ваши или увеселительных кварталах дело пошло бы куда лучше!
Он явно насмехался над тем, что Се Чжэн привлекает покупателей в лавку семьи Фань своей внешностью.
Фань Чанъюй тут же помрачнела.
Она всегда горой стояла за своих. Се Чжэн согласился стать её чжуйсюем лишь для того, чтобы помочь сохранить семейное имущество. Пусть другие за глаза смеются над его положением, но этот мерзавец распускает язык прямо у неё на глазах, да ещё и несёт такие низости! Такое она терпеть не станет!
К тому же совсем недавно его дядя помогал старшему Фаню в попытке присвоить её наследство. Старые обиды вперемешку с новыми — самое время свести счёты!
Фань Чанъюй вышла из своей лавки, встала прямо посреди улицы и, уперев руки в бока, уставилась на мясника Го:
— А ну-ка, повтори, что ты сейчас вякнул.
От её окрика все лавочники на улице и те немногие прохожие, что вышли за продуктами, обернулись в их сторону.
Мясник Го уже однажды пострадал от рук Фань Чанъюй, поэтому не рискнул лезть на рожон, а лишь продолжил паясничать:
— А что я сказал? О, только что по дороге прошла потаскуха с холёным развратником. Вот про них я и говорил. С чего это ты, Фань-гунян, так спешишь примерить эти ругательства на себя?
Не успел он договорить, как получил сильный удар шестом в челюсть. Толчок был такой мощи, что мясник Го, пошатываясь, отлетел на несколько шагов назад и устоял на ногах, лишь врезавшись в прилавок внутри своей лавки.
Схватившись за челюсть, он почувствовал, как зубы верхней и нижней челюсти словно впечатались друг в друга. Рот наполнился привкусом крови. Несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова и лишь указывал на Фань Чанъюй другой рукой, но прежде чем он издал хоть звук, он встретился с её ледяным взглядом.
Она холодно бросила:
— Извиняйся.
Кое-как стерпев острую боль в челюсти, мясник Го сплюнул кровь. Гнев в нём вспыхнул с новой силой, и он вызывающе огрызнулся:
— Я ведь не про тебя и твоего смазливого муженька говорил. Ты сама вызвалась это слушать, так с какой стати мне извиняться?
Фань Чанъюй не желала тратить слова впустую. Она вновь резко выбросила длинный шест вперёд. Испуганный мясник Го поспешно пригнулся. У шеста не было наконечника, но одной лишь грубой силой рук она пробила деревянную доску прилавка насквозь.
Невольно в его голову закрадывалась мысль: «Окажись на пути шеста чья-то голова, в ней наверняка зияла бы кровавая дыра».
Мясник Го задрожал от страха, но, пытаясь сохранить лицо, выкрикнул:
— Ты смеешь трогать меня? Мой дядя — советник при уездном начальнике! Если дело дойдёт до суда, я сгною тебя в тюрьме!
Фань Чанъюй ответила:
— А ты веришь, что прежде чем твой дядя-советник успеет сюда добежать, я сверну тебе шею и сделаю из твоей башки миску для собачьего корма?
В умении запугивать мяснику Го было далеко до неё, и он тут же поник.
Фань Чанъюй снова выкрикнула:
— Извиняйся!
Мясник Го крайне неохотно, но глядя на длинный шест, направленный прямо ему в лицо, в конечном итоге процедил сквозь зубы на глазах у всех:
— Виноват.
Фань Чанъюй убрала шест и холодно хмыкнула:
— Люди говорят, что только евнухи любят чесать языком и плести сплетни. У тебя же талант в этом деле поболее будет, чем у иного кастрата! Чего ты завидуешь торговле в моей лавке? С такими способностями тебе не здесь околачиваться, а в императорский дворец идти, чтобы в главные евнухи выбиться. Жаль будет, если такой язык, гораздый чёрное называть белым, пропадёт зря!
Толпа зевак взорвалась хохотом.
Мясники из других лавок тоже едва сдерживали смех.
— Евнух? А ведь и верно, Го на вид только грозный, а внутри пустой. Глядишь, и впрямь неспособен мужской долг исполнять!
— Слышал я, сын-то его вылитый двоюродный брат. Похоже, дитя-то на стороне нагуляли!
— Все ведь шептались, что его жена по мужикам ходит. Бедняжка, столько времени её за спиной костили, а выходит, не она гулящая, а он сам никудышный!
— Гляди, какой детина вымахал, как же у него «хозяйство»-то не работает?
— Поговаривают, раньше, когда он свинью колол, та вырвалась, он упал, и скотина ему прямо на причинное место копытом наступила!
Мясник Го слушал эти пересуды, и его лицо побагровело от ярости, а на шее вздулись жилы.
— Что вы мелете? А ну закройте рты, не то всех порешу!
Люди поспешили отойти подальше, но шепотки не прекращались.
— Посмотрите на него, точно на больную мозоль наступили. Неужто и впрямь правда?
— Я всегда говорил, что для мужика он больно охоч до сплетен, да ещё и то и дело попрекает смазливых юношей тем, что они распутники. Видать, сам такой и есть!
Слухи становились всё нелепее. Чем больше мясник Го свирепствовал, тем охотнее люди сочиняли новые подробности.
В конце концов мяснику Го оставалось лишь с ненавистью уставиться на Фань Чанъюй:
— Ты у меня ещё поплатишься!
Фань Чанъюй даже смотреть на него не желала и лишь сказала:
— Когда твой поганый язык мелет чепуху про других, он грязи не боится. А стоило людям начать судачить про тебя, так сразу тошно стало?
Сказав это, она подхватила шест и вернулась в свою мясную лавку.
Слушая гомон толпы, мясник Го потерял всякое желание торговать. Он попросту закрыл лавку и скрылся в доме.
Вернувшись в лавку, Фань Чанъюй с оттенком вины обратилась к Се Чжэну:
— Прости. Тебе скоро уходить, а тут этот Го наговорил про тебя всякого.
Он видел, как она защищала его снаружи, поэтому Се Чжэн лишь сказал:
— Пустяки.
В его глазах, однако, промелькнуло нечто сложное.
Фань Чанъюй произнесла:
— Он лишь кичится тем, что его дядя служит советником. Когда срок полномочий уездного начальника истечёт и его переведут, его дядя станет никем!
После недавней потасовки матерчатая лента, которой были подвязаны её обшлага, ослабла.
Фань Чанъюй нахмурилась, развязала её и принялась обматывать заново. Чтобы затянуть потуже, она прикусила зубами один конец ленты, а другой рукой неловко оборачивала её вокруг рукава.
Хотя обшлага зимней одежды были уже, чем у летней, работать в них всё равно было неудобно. К тому же она часто рубила кости ножом и, чтобы защитить запястья, подвязывала рукава лентами.
Увидев это, Се Чжэн перехватил ленту своими длинными пальцами и произнёс:
— Я помогу.
Казалось, он просто ставил её перед фактом, а не спрашивал разрешения, ведь не успела Фань Чанъюй ответить, как он уже перехватил пальцами другой руки тот край ленты, что она сжимала зубами.
— Отпусти, — велел он.
Фань Чанъюй не сразу сообразила, что происходит, и глупо замерла, разомкнув челюсти.
Когда она пришла в себя, Се Чжэн уже неспешно сложил её рукав складками, прижал его у самого запястья с умеренной силой и принялся виток за витком затягивать ленту. Каждое его прикосновение к запястью ощущалось необычайно отчётливо.
Кончики пальцев Фань Чанъюй невольно слегка подогнулись.
