В конечном счёте он просто не хотел, чтобы она снова обожгла руки, но не мог показать свою заботу и потому воспользовался таким способом, чтобы заставить её оставить эту затею.
— Ты ведь тайком съел ту банку кедровых орешков в сахаре, которую я когда-то приготовила для тебя?
Гу Чанцзинь не ожидал, что она помянет дела столь же далекие и после короткого промедления издал согласное «мгм».
Когда Жун Шу подумала, что он выбросил ту банку с орешками, ей и впрямь было очень горько. Выпив вина, она не удержалась и обвинила его в том, что он безрассудно растрачивает ценные вещи.
Что же тогда сказал Гу Чанцзинь?
О, он сказал: «Жун Чжао-Чжао, когда ты ешь кедровые орешки в сахаре, ты похожа на белку».
Белку…
В маленькой ледяной фигурке, которую он вырезал для неё, была как раз такая.
Жун Шу было лень с ним разговаривать.
Она развернулась и вышла из комнаты, но, боясь, что он будет беспокоиться, оставила дверь открытой.
Спустя добрую четверть часа она и Гу Чанцзинь уже сидели на кушетке друг против друга и ели мягкую, ароматную мясную кашу.
За едой они всегда соблюдали правило этикета: «за едой не разговаривают, перед сном молчат», поэтому в комнате не слышалось иных звуков, кроме лёгкого постукивания посуды.
В такую холодную ночь миска горячей мясной каши, согревшая нутро, принесла истинное утешение.
Жун Шу ела неспешно, тщательно пережёвывая каждый кусочек.
Закончив, она обнаружила, что мужчина напротив уже давно отложил деревянную ложку и, прислонившись к подушке, молча наблюдает за тем, как она ест. Неизвестно, как долго он так на неё смотрел.
Заметив, что она закончила, Гу Чанцзинь достал платок, протянул его ей и сказал:
— Вытри уголки губ.
Жун Шу взяла платок и спросила:
— Поел?
— Мгм, — отозвался он.
На самом деле он очень устал, но ему не хотелось спать.
В такую пронизывающую до костей холодную ночь, в крошечной хижине, с двумя закопчёнными глиняными горшочками, тремя или пятью жаровнями с углём и человеком, от которого не хочется отводить глаз, что бы он ни делал, разве захочется кому-то спать?
Только вот, даже если он не хотел спать, ему всё равно пришлось это сделать.
Жун Шу привела в порядок бамбуковую кушетку и уговорила его лечь.
В последующие несколько дней Жун Шу боялась, что он может проснуться ночью от голода, поэтому перед тем как лечь, всегда оставляла на кухне греться пару чашек супа или рисовой каши.
Даже в тот день, когда прибыли Чан Цзи и Хэн Пин, это не стало исключением.
Гу Чанцзинь уже мог вставать с постели, и когда ночью Жун Шу отправилась на кухню за супом, он пошёл вместе с ней.
От хижины до кухни было совсем недалеко, но он настоял на том, чтобы сопровождать её, и Жун Шу не стала возражать.
На этот раз суп варили из дикого кабана, которого Чан Цзи добыл в горах.
Зимний кабан нагулял добрый слой жира. Чан Цзи и Хэн Пин срезали всё мясо, а на костях сварили бульон, бросив туда щедрую горсть собранных в лесу диких грибов.
Бульон выварился белым, точно молоко, был густым и сладковатым.
Прежде Жун Шу выпила бы такую чашу меньше чем за то время, что горит палочка благовоний. Но сегодня она ела крайне медленно. Деревянная ложка лишь несколько раз шевельнулась в чаше и замерла.
Завтра им предстояло покинуть это место и отправиться в Датун.
Заметив, что она, опустив голову, помешивает суп и не съела ни ложки, Гу Чанцзинь нахмурился:
— Совсем нет аппетита?
Это был её любимый суп, а сегодня она и за завтраком, и за обедом съела совсем мало. Гу Чанцзинь специально велел Чан Цзи и остальным добыть кабана или снежного зайца для похлёбки, но у неё по-прежнему не было аппетита.
Жун Шу покачала головой и сделала медленный глоток.
— Могу есть. Этот суп варился три шичэня, нельзя переводить добро.
Допив суп, она сжала в пальцах деревянную ложку и спросила Гу Чанцзиня:
— Твои раны и впрямь больше не беспокоят? Может быть… останешься в обители Цинъянь ещё на какое-то время, чтобы оправиться?
Гу Чанцзинь, собиравшийся подать ей платок, замер и, вскинув глаза, посмотрел на неё.
— Если а-нян прибудет в Датун, пусть Чан Цзи или Хэн Пин просто передадут весточку, — Жун Шу по-прежнему не поднимала глаз, её голос звучал очень тихо. — Когда твои раны окончательно заживут, я отправлюсь в Датун, чтобы встретиться с а-нян.
— Чжао-Чжао, мне нужно как можно скорее вернуться в Шанцзин, — ответил Гу Чанцзинь. — Только так ты сможешь жить той жизнью, какой хочешь.
Помолчав, он добавил:
— Гуй Чжун сейчас наверняка всё ещё ищет тебя.
По этой причине он должен был вернуться в Шанцзин, чтобы разрешить для неё все грядущие беды.
Жун Шу промолчала.
Лишь спустя долгое время она подняла взгляд и, посмотрев на него, произнесла:
— Хорошо.
Гу Чанцзинь шевельнул губами, желая спросить, не хочет ли она вернуться в Шанцзин вместе с ним, но слова застряли в горле, и он заставил себя проглотить их.
Он не мог этого спросить.
Стоит ему спросить, и даже если она не захочет, она всё равно вернётся с ним в Шанцзин.
Той ночью ни один из них не сомкнул глаз.
Рано утром следующего дня, закончив с завтраком, Жун Шу и её спутники распрощались с наставником Цинмяо и Баошанем и начали спуск с горы.
Хэн Пин и Чан Цзи заранее спустились вниз, чтобы подготовить повозку. У подножия горы их уже ждали Ин Юэ и Ин Цюэ.
Увидев свою гунян, обе девушки разрыдались. Они осмотрели Жун Шу с головы до ног, спереди и сзади, и только убедившись, что она не ранена, перестали лить слёзы.
Жун Шу смотрела на них, и ей было одновременно и грустно, и смешно.
— Я же говорила, что то тело, упавшее со скалы, точно не гунян! — Ин Цюэ сердито вытирала уголки глаз. — Какой же подлец, заслуживающий тысячи ножей1, намеренно придал той мёртвой женщине облик нашей гунян!
Услышав это, Ин Юэ поспешно осекла её:
— Не поминай больше ту покойницу, это дурной знак! Главное, что гунян вернулась в целости и сохранности!
- Тот, кто заслуживает тысячи ножей (杀千刀的, shā qiān dāo de) — проклятие в адрес негодяя; буквально: тот, кого следует казнить тысячью порезов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
