После того как мать оправилась от болезни, Е Пинцзюнь вернулась в женскую школу Миндэ продолжать учёбу. Золотой браслет, подаренный госпожой Ли, она попросила Бай Лиюань вернуть хозяйке. Все расходы семьи Е всегда рассчитывала сама Пинцзюнь. Она собиралась дождаться осени, когда арендаторы внесут плату за землю, и подыскать работу по репетиторству. Тогда можно будет вернуть хотя бы часть из почти четырёхсот юаней, потраченных Юй Чансюанем на больницу, и только тогда её сердце обретёт покой.
В то утро было воскресенье, школа была закрыта. Мать, только оправившаяся после тяжёлой болезни, хотела подняться на гору в павильон Гуаньинь, чтобы исполнить обет благодарности. Видя, что она ещё слаба, Пинцзюнь сказала, что пойдёт вместо неё во второй половине дня. Всё утро она делала уроки во внешней комнате, затем взяла лейку и стала поливать кусты хост у стены. Как раз была пора цветения: тонкие белые цветы были чисты, как нефрит, не запятнаны пылью. На Пинцзюнь было лунно-белое длинное платье, волосы уложены в маленькие двойные пучки. С её ясными, прекрасными чертами лица и мягким ветерком вокруг она казалась существом неземной красоты, словно фея, готовая взлететь. Тётушка Чжао, жившая в том же дворе, сидела у двери, перебирая рис, но уже долго смотрела на Пинцзюнь, потом вздохнула:
— Гунян, какая жалость, что с такой цветочной красотой ты не родилась с судьбой знатной дамы.
Пинцзюнь обернулась и мягко улыбнулась:
— Цветы бывают разные. Нежные, конечно, рождаются для жизни знатных дам — за ними ухаживают. А такая, как я, скорее похожа на эти хосты: где упадут, там и растут. И это тоже хорошо.
Тётушка Чжао рассмеялась:
— Гунян, ты учёная, мыслишь глубже нас, простых людей. Когда пойдёшь в храм Гуаньинь жечь благовония, захвати и за меня одну палочку.
Пинцзюнь с улыбкой согласилась. Днём она взяла благовония и свечи и поднялась в горный храм. По длинной каменной лестнице вверх росли густые зелёные деревья, по обе стороны цвели дикие цветы, в воздухе стоял естественный аромат. Войдя в ворота храма, Пинцзюнь по наставлениям матери зажгла свечи, поставила благовония перед Буддой, затем опустилась на подушку для молитвы, поклонилась и вышла наружу. Там она увидела пожилого человека за столиком, он гадал на бамбуковых палочках, но к нему никто не подходил. Подумав немного, она подошла и сказала:
— Почтенный, позвольте мне вытянуть.
Старик пододвинул к ней цилиндр с гадательными палочками. Когда Пинцзюнь взяла его в руки, он показался тяжёлым, и она с лёгким смехом сказала:
— Какой тяжёлый.
Старик улыбнулся:
— Здесь заключены людские судьбы — дела целой жизни. Разве может быть легко?
От этих слов Пинцзюнь вдруг стала серьёзной. Она усердно встряхнула цилиндр и вытянула одну палочку. Заголовок гласил:
秋风扫落叶
«Осенний ветер сметает опавшие листья»1
Пять иероглифов. Не показывая старику, она сама прочла написанное:
«С древних времён глубокая любовь оставляет лишь сожаление,
От прекрасных снов легче всего пробуждаться.
Красавица, пленившая целое поколение, проливает тысячу слёз,
Увядает аромат, лотос засыхает, нефритовая циновка холодна осенью».
Е Пинцзюнь долго молча смотрела на жребий. Видя, что она стоит словно в оцепенении, старик окликнул:
— Гунян, дайте посмотреть, я растолкую вам.
Но Пинцзюнь медленно вернула палочку обратно и с улыбкой сказала:
— Я вдруг вспомнила слова матери — детям нельзя легкомысленно гадать на судьбу. Не стоит, не буду слушать толкование.
Она положила плату за гадание на столик старика и повернулась, чтобы спуститься по каменным ступеням. Каменная дорожка террасами уходила вниз, вокруг шумел ветер в кронах деревьев. Закат и вечерний пейзаж окрасили всё золотыми облаками сумерек. Пинцзюнь медленно шла вперёд и вдруг нечаянно столкнулась с кем-то плечом.
Но в тот миг будто молния ударила ей прямо в сердце, она ахнула, дыхание перехватило, и она уже обернулась…
Перед ней стоял он, мягко улыбаясь. Его красивое лицо стало ещё более зрелым и утончённым, чем четыре года назад. За его спиной шумела зелень гор, вершины тянулись слоями изумрудных волн. Он стоял на каменных ступенях, как орхидея или нефритовое дерево. Такая благородная, изящная осанка, что никакие слова о «сияющем облике» не могли бы её описать.
Четыре года разлуки, и встреча после четырёх лет оказалась столь внезапной. Пинцзюнь взглянула на него лишь раз, и мысли её смешались, лицо залилось румянцем, и в смятении она вдруг развернулась, чтобы убежать вниз по ступеням. Он быстро шагнул вперёд, удержал её и со смехом сказал:
— Почему ты убегаешь? Я же не тигр!
Его тонкие пальцы сжали её руку, и от этого прикосновения по телу разлилось тепло, так что лицо её вспыхнуло ещё сильнее. Сгорая от стыда, она рассердилась:
— Цзян Сюэтин, я вас не знаю.
Цзян Сюэтин тут же рассмеялся:
— Вот уж противоречие. Если не знаешь меня, откуда знаешь, что меня зовут Цзян Сюэтин?
Лицо Пинцзюнь стало совсем красным. Услышав его слова, она подняла голову и сказала:
— Ты обманул меня. В письме ясно написал, что не вернёшься до августа…
Цзян Сюэтин заметил, что её глаза начинают краснеть, и с улыбкой ответил:
— Я слишком по тебе скучал. Разве нельзя вернуться на месяц раньше?
Пинцзюнь вырвала свою руку и пошла вниз по горе. Сделав несколько шагов, она всё же спросила:
— Когда… когда ты сошёл с корабля?
Цзян Сюэтин пошёл следом за ней и сказал:
— Я сошёл с корабля сегодня утром. Днём зашёл к вам домой, тётушка сказала, что ты ушла поклониться Будде, вот я и поспешил сюда тебя искать. А ты что? Увидела меня и сразу бежать.
Не успел он договорить, как Е Пинцзюнь вдруг остановилась. Губы её слегка сжались, она ничего не сказала и больше не спускалась вниз. Лишь опустила голову, прислонилась к дереву у каменных ступеней и ладонью прикрыла грудь. Прошло довольно много времени, прежде чем она глубоко вдохнула и, подняв голову, с улыбкой посмотрела на Цзян Сюэтина:
— Нет, так нельзя… Я больше не могу с тобой разговаривать. Сердце слишком сильно бьётся!
Цзян Сюэтин заметил, что рука, прижатая к груди, слегка дрожит, видно было, как она взволнована. Он тихо встал рядом, молча разделяя с ней шум горного ветра. Так они простояли довольно долго. Увидев, что она понемногу успокоилась, Цзян Сюэтин улыбнулся:
— Пинцзюнь, хочу сообщить тебе хорошую новость. Скоро я поступаю в Наньминскую военную академию — в состав комитета.
Е Пинцзюнь повернулась к нему и увидела на его лице гордое, довольное выражение. Он, не в силах сдержаться, заговорил оживлённо:
— В Японии я вступил в Общество защиты отечества, даже стал заведующим отделом проверки. Ты ведь знаешь семью Му? Уважаемый старец Му — мой наставник в Японии. Я им по-настоящему восхищаюсь, и именно он рекомендовал меня в Наньминскую военную академию.
Пинцзюнь заметила, с каким сияющим воодушевлением он говорит об этом сразу после встречи, и насколько это важно для него. Она мягко улыбнулась:
— Я, честно говоря, мало понимаю в таких делах. Но раз ты говоришь, что старец Му — хороший человек, значит, он и вправду очень хороший.
Цзян Сюэтин кивнул и протянул руку поправить прядь волос у её виска. Они росли вместе с детства, их связывали глубокие чувства — настоящие друзья детства, чистая и невинная близость. Такие жесты между ними были совершенно естественны. Его пальцы задержались в её волосах, и он с улыбкой сказал:
— А ты, выходит, тоже не держишь слова.
Пинцзюнь удивилась:
— Почему это?
— Кто писал мне в письмах, что будет аккуратно носить нефритовую шпильку, которую я подарил? Если станешь отпираться, то у меня письма сохранились.
Раз уж он заговорил об этом, Пинцзюнь не стала скрывать и честно призналась:
— Я недавно по неосторожности шла и уронила ту шпильку.
Цзян Сюэтин понимающе кивнул и улыбнулся:
— Потерялась, так потерялась. Через пару дней куплю тебе новую.
Он взял её за руку и повёл вниз по каменным ступеням.
— Пойдём домой. Тётушка сказала, что приготовит для меня османтусовые пирожные. За все эти годы за границей больше всего я скучал именно по тем пирожным, что готовит твоя мама.
Спускаясь вместе с горы, Цзян Сюэтин вдруг сказал:
— Подожди меня немного.
Пинцзюнь удивлённо посмотрела, как он подошёл к ребёнку у подножия горы, который сторожил корзину с грушами на продажу. Он наклонился, дал ребёнку деньги и вскоре вернулся, ведя за руль велосипед.
Он улыбнулся Пинцзюнь:
— Садись, я тебя довезу. Куда сядешь: спереди или сзади?
Пинцзюнь с улыбкой, поджав губы, направилась к задней части велосипеда. Но он развернул велосипед боком, одной рукой держась за руль. Воспользовавшись длиной рук, сам уселся на заднее сиденье, преградив ей дорогу, глаза его лукаво сверкали.
— Заднее место занято!
Она развернулась и пошла прочь. Он покатил велосипед следом, смеясь без остановки:
— Гунян, прокатиться не желаете? Не желаете?
Когда его приставания ей надоели, она обернулась и сердито бросила:
— Какой же ты бессовестный!
Он подкатил велосипед перед ней и, будто сдаваясь, улыбнулся:
— Ладно, ладно, садись сзади, хорошо?
Цзян Сюэтин достал из корзинки на велосипеде вертушку и протянул ей. Затем поехал, крутя педали очень быстро. Одной рукой она крепко держалась за его одежду, другой подняла вертушку. Та стремительно крутилась перед глазами, её губы изогнулись в радостной улыбке, освещённой солнцем, чёлка растрепалась на ветру.
Он нарочно дёрнул руль, велосипед резко качнулся. Она испуганно вскрикнула «Ай!» и обняла его за талию, а потом поспешно попыталась отдёрнуть руку.
Одной рукой держась за руль, другой он потянулся назад и прижал её ладонь, не давая убрать. Руль оказался наполовину отпущен, велосипед зашатался ещё сильнее, и она в страхе воскликнула:
— Не отпускай!
С улыбкой в уголках губ он тихо ответил:
— Тогда и ты не отпускай.
- «Осенний ветер сметает опавшие листья» 秋风扫落叶, Qiū fēng sǎo luò yè). Это известная идиома. Она часто используется как метафора решительного избавления от старого или как символ того, что время неумолимо. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
