Хотя слова, которые госпожа Фэн бросила на прощание, и были сказаны будто бы себе под нос, голос у неё оказался достаточно громким, так что в семье Ли их услышали все.
Чжао так и вскипела от злости. Но всё же из-за нескольких неприятных фраз затевать ссору было неуместно, и потому ей оставалось лишь с досадой хлестнуть тряпкой по руке да на том и успокоиться.
Однако после этого о прежней близости между двумя семьями, конечно, уже не могло быть и речи.
А вот дед с внучкой держались на удивление спокойно.
Один уже давно перешагнул шестой десяток и давно достиг возраста, когда человек постигает веление Неба1, — разве мог он принимать близко к сердцу такие пустяки?
А Чжэньнян и вовсе жила вторую жизнь. Что теперь могло надолго застрять у неё в душе? Тот, кто однажды уже умер, обычно начинает смотреть на жизнь куда шире и свободнее.
С её точки зрения, госпожа Фэн была женщиной не слишком-то умной. В делах сватовства чем ближе люди знакомы, тем менее уместно вот так, в лоб, заводить разговор. Ведь если дело не сладится, обеим сторонам потом только неловко смотреть друг на друга.
И вот, как и следовало ожидать, именно так всё и вышло.
Вскоре Чжэньнян отложила эти мысли в сторону, и они с дедом, присев рядом, принялись обсуждать состав сверхтонкой лаковой сажи: сколько взять тунгового масла, какова должна быть доля сырого лака, сколько добавить свиного жира.
Только при правильно выверенной смеси этих масел и можно было получить сажу для первосортной лаковой туши.
Хорошо ещё, что раньше удалось немного заработать на тунговой саже, — иначе сейчас не на что было бы даже купить свиной жир.
И тут, вспомнив про тунговую сажу, Чжэньнян невольно подумала о прежнем уговоре: Третий господин из семьи Чэн и молодой хозяин семьи Ло обещали прислать ей тунговое масло для выжигания сажи.
Она подняла голову и взглянула на небо. Из узкого проёма над улицей, словно между стенами ворот, виднелась лишь тонкая полоска сероватого сумеречного света, похоже, уже наступал вечер.
— Мама, а что, сегодня семьи Чэн и Ло так и не прислали тунговое масло? — спросила Чжэньнян у Чжао, которая хлопотала неподалёку.
— Нет, не прислали. Ты что же, девочка, и впрямь возомнила себя важной особой? Кто такие семья Чэн и семья Ло, а кто ты? С чего бы им самим тащить тебе масло? Кому нужна та сажа, что ты там жжёшь? Или ты думаешь, будто семьи Чэн и Ло и без тебя не сумеют её сделать? — резко отрезала Чжао.
На душе у неё и без того всё кипело, вот и ответ прозвучал особенно колко.
Сначала Чжэньнян от неожиданности замерла, а потом только беззвучно усмехнулась.
— Семьи Чэн и Ло и правда не станут присылать масло сами, — прищурившись, заметил со стороны и старик Ли.
— Да, это я не всё как следует обдумала, — кивнула Чжэньнян. — Завтра сама пойду в тушечные лавки семей Чэн и Ло и получу там по двадцать цзиней тунгового масла у каждой.
Самой прийти за маслом — это одно. А если бы масло прислали ей на дом — совсем другое.
Если она приходит за ним сама, это работа: она делает дело, чтобы заработать деньги, а для неё самой — ещё и чтобы сдержать обещание.
Но если бы две такие семьи отправили масло к ней сами, это уже выглядело бы как особое снисхождение к таланту. А ведь у обеих были крупные тушечные мастерские, и в каждой трудились опытнейшие мастера по выжиганию сажи — такие, что где угодно показали бы себя первоклассными умельцами. Разве могли эти дома в самом деле суетиться и сами везти масло какой-то девчонке? Это значило бы возвысить чужого и уронить собственное достоинство.
Даже если не брать в расчёт всё остальное, как потом было бы объяснить это собственным старым мастерам в их мастерских?
Об этом Чжэньнян поначалу не подумала. А вот Чжао, с её самым простым и прямым житейским взглядом, одним словом попала в самую суть.
— Да, именно так и следует, — сказал старый господин Ли. — Человеку, живущему на свете, нельзя терять двух вещей: доверия и честного имени.
Так и прошла ночь без новых разговоров.
Наутро Чжэньнян поднялась, как обычно, пораньше. Сначала занялась своими ежедневными делами: вскипятила воду, потом привела в порядок всё, что было нужно для выжигания сажи в дровяном сарае. После этого собралась и отправилась на улицу Четырёх сокровищ в лавки семьи Чэн и семьи Ло за тунговым маслом.
Для неё это было, во-первых, делом чести, а во-вторых, некой расплатой по причинно-следственной связи, которую следовало довести до конца.
В Хуэйчжоу насчитывались сотни тушечных мастерских и тысячи работников-тушечников. А поскольку резиденция областного управления находилась именно в Шэчжоу, улица Четырёх сокровищ стала местом, где сошлись все четыре сокровища кабинета2.
Даже купцы из обеих столиц нередко бывали здесь проездом, а у торговых домов разных мест имелись тут свои отделения. Можно сказать, улица Четырёх сокровищ была самым оживлённым рынком во всей округе.
Чжэньнян шла не спеша, а Сигэ вприпрыжку семенил следом, размахивая палкой и верёвкой.
Шутка ли, сорок цзиней тунгового масла. Груз это был совсем не маленький. Пусть душа у Чжэньнян и была взрослой, но телу её сейчас едва исполнилось четырнадцать, да и от бедности в доме она недоедала, так что выросла худощавой и слабоватой.
Поэтому Сигэ и оказался ею «мобилизован» на подмогу: позже им предстояло вдвоём тащить масло домой.
Вскоре они добрались до тушечной лавки семьи Чэн.
Третьего господина Чэна на месте не оказалось, но управляющий лавкой, разумеется, уже знал о том, что произошло позавчера. Услышав от Чжэньнян, что она пришла получить тунговое масло, чтобы дома нажечь сажу, управляющий лавки по имени Чэн Уши3 велел ей немного подождать, а сам отправил приказчика во внутренний двор отвесить масло.
Что до того, сумеет ли Чжэньнян выжечь сажу высшего сорта, то тут управляющий Чэн не сомневался ни капли. В его глазах было совершенно ясно, что на самом деле за этим стоит старый господин Ли Цзиньшуй.
Старик Ли был связан прежней клятвой, а потому теперь вполне естественно выставил вперёд внучку.
Да и с мастерством Ли Цзиньшуя получить сверхсортную сажу не составляло никакого труда.
— Чжэнь-гунян, а как здоровье старого господина Ли? Всё ещё крепок? — с улыбкой спросил управляющий Чэн.
— Благодарю, здоровье пока сносное, — ответила Чжэньнян, поднявшись и вежливо поклонившись в ответ.
Так они и перекидывались редкими фразами, без особой цели, пока вдруг в лавку не влетел запыхавшийся учёный лет тридцати с небольшим, в широкорукавном халате. Едва переступив порог, он с размаху хлопнул по прилавку тушечным бруском:
— Управляющий Чэн, ваша лавка поступает совсем уж недобросовестно! За этот брусок туши «Порошок пяти камней» я отдал немалые деньги, а качество оказалось из рук вон плохим. Вы обязаны дать мне объяснение!
— Господин Дунту! Прошу, пройдите в отдельную комнату. Подайте чай! Всё можно спокойно обсудить, — едва увидев посетителя, управляющий Чэн тотчас почтительно засуетился и хотел было проводить его в гостевую.
Господин Дунту носил фамилию Чжань. Сам он был сюцаем4, но происходил из семьи, где искусство каллиграфии и живописи передавалось из поколения в поколение. Особенно выделялся он сам: рисовать начал учиться у старшего брата ещё с четырёх лет и теперь уже приобрёл некоторую известность в художественных кругах. Когда в какой-нибудь тушечной мастерской появлялась новая тушь, хозяева нередко платили большие деньги, чтобы пригласить именно его опробовать её.
Имя Чжань Дунту Чжэньнян помнила.
В прошлой жизни её дед изучал хуэйчжоускую тушь, а ведь каллиграфия, живопись, резьба и изготовление туши в сущности неразделимы. Без каллиграфии, без живописи, без резьбы тушь остаётся всего лишь тушью для письма, и до искусства ей тогда далеко.
А Чжань Дунту был человеком незаурядным: в живописи он уже многого достиг, а в каллиграфии и вовсе проявлял особенно резкий, вольный нрав, следуя Хуай Су5 и ставя вдохновение выше строгого правила.
Но сейчас господину Дунту было явно не до чая. Он подозвал приказчика, достал принесённую с собой тушечницу и прямо на месте принялся растирать тушь. И тут Чжэньнян заметила, что получившаяся тушь идёт пузырями, и пузырьков немало.
Ясно было, что тут что-то не так.
Но означало ли это, что плоха сама тушь, — сказать сразу было нельзя. Иногда и плохая тушечница даёт неровный сход туши, и тогда в ней тоже появляются пузырьки.
— Господин Дунту, семья Чэн дорожит своей репутацией уже несколько поколений, и вся наша тушь перед продажей проходит проверку. При таких обстоятельствах… не может ли быть, что дело в вашей тушечнице? — с некоторым затруднением произнёс управляющий Чэн.
Вопрос касался доброго имени лавки, а значит, во всём нужно было разобраться до конца.
— Как это возможно? Это старая дуаньская тушечница из древнего карьера, ещё сунского времени. Когда-то она даже входила в собрание господина Цзычжаня6. Разве можно считать её какой-то обыкновенной вещью? — мрачно отрезал господин Дунту.
Под «господином Цзычжанем», разумеется, имелся в виду Су Дунпо.
Чжэньнян посмотрела на тушечницу и убедилась, что это действительно превосходная вещь. Поверхность её была гладкой, тёплой, с мягким благородным блеском старой патины. Снаружи она была вырезана в форме листа лотоса, а внутри по камню шли тёмно-розовые прожилки, напоминавшие цветок лотоса. Это была дуаньская тушечница из пурпурного камня с узором «красный румянец»7.
— Тогда… может быть, попробуем на нашей тушечнице? — всё ещё не сдавался управляющий Чэн.
— Хорошо, — кивнул господин Дунту.
Все они были земляками, да и семья Чэн всегда славилась надёжностью, так что намеренно ставить их в трудное положение он не стал.
— Ступай, принеси из кабинета тушечницу «золотые монеты», — тотчас приказал управляющий стоявшему рядом приказчику.
Через некоторое время тот осторожно вынес тушечницу. Чжэньнян взглянула: по камню проходили несколько тёмных круговых узоров, похожих на медные монеты, а весь камень отливал мягким, тёплым блеском, словно фиолетовый нефрит. И это тоже была превосходная дуаньская тушечница.
Управляющий Чэн капнул на неё несколько капель чистой воды и медленно начал растирать тушь.
— Ай-я, опять пузыри! — воскликнул кто-то.
И правда, вскоре на поверхности туши один за другим проступили мелкие сцепленные пузырьки. Теперь уже и самому управляющему Чэну нечего было возразить.
— Как же так?.. Тушь ведь действительно хорошая. Для неё взяли самое лучшее сырьё, мастер в лавке приготовил её по особому рецепту, да ещё и специально добавили «Порошок пяти камней», чтобы во время письма дух бодрился, а вдохновение било ключом… — в растерянности пробормотал он.
«Порошок пяти камней»?
Чжэньнян сперва слегка опешила, а затем всё поняла.
По отдельности тушечница была хороша.
Тушь — тоже хороша.Но стоило соединить одно с другим — и вот тогда-то и возникала проблема.
- Возраст, когда человек постигает веление Неба (知命之年 / zhīmìng zhī nián) – пятьдесят лет; выражение из конфуцианской традиции.
↩︎ - Четыре сокровища кабинета (文房四宝 / wénfáng sìbǎo) – традиционные принадлежности учёного: кисть, тушь, бумага и тушечница. Подробнее об этих сокровищах читайте в статье «ЧЕТЫРЕ СОКРОВИЩА КАБИНЕТА или Чернильное сердце Поднебесной» в группах Сказки Поднебесной в ВКонтакте и Телеграмм.
↩︎ - Чэн Уши (程五石 / Chéng Wǔshí) – личное имя управляющего; 五石 буквально значит «пять камней», что перекликается с названием туши в этой главе.
↩︎ - Сюцай (秀才 / xiùcái) – начальная учёная степень в традиционной экзаменационной системе Китая.
↩︎ - Хуай Су (怀素 / Huáisù) – знаменитый монах-каллиграф эпохи Тан, прославившийся экспрессивной скорописью.
↩︎ - Цзычжань (子瞻 / Zǐzhān) – литературное имя Су Ши, более известного как Су Дунпо, выдающегося поэта, каллиграфа, художника и государственного деятеля эпохи Сун.
↩︎ - Узор «красный румянец» на пурпурном камне (胭脂红紫石 / yānzhīhóng zǐshí) – редкий тип камня для дуаньских тушечниц с красноватыми прожилками на фиолетовом фоне.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
