Приготовленный на пару рис в лотосовых листьях принесли в высоких чашах и раздали женщинам семьи на пробу.
У-данайнай не переставала хвалить мастерство Цзиньчао и съела несколько лишних кусочков, так что Чэнь-лаофужэнь даже подшутила над ней:
— В нем клейкий рис, осторожнее, как бы не случилось несварения!
Цзиньчао с улыбкой произнесла:
— Это не только мое умение, Си-цзе-эр тоже помогала: чистила горох и смешивала его с кубиками копчёного мяса.
Чэнь Чжао потянула её за рукав, настаивая, чтобы та похвалила и её:
— Саньшэнь, я тоже чистила горох!
Все рассмеялись.
Си-цзе-эр сидела рядом с Гу Цзиньчао, её щёки раскраснелись от смущения. Однако готовить рис в лотосовых листьях вместе с Цзиньчао было очень весело, раньше она никогда так не расслаблялась. А-нян всегда учила её быть скромной и соблюдать приличия, к тому же а-нян считала дела на кухне грязными и редко позволяла ей к чему-либо прикасаться. Даже когда она заходила на кухню, момо должны были неотступно следовать за ней, боясь, как бы она не поранилась кухонным ножом или не забрызгалась маслом, иначе а-нян их накажет.
Она, оказывается, ещё и умела петь «Песню о сборе лотосов»…
Си-цзе-эр чувствовала, что Цзиньчао — очень интересный человек, и сидела, плотно прижавшись к ней. Слыша, как другие снова хвалят вкусный рис, она тоже улыбалась.
Радовать детей на самом деле довольно просто: если ты к ним добр, они это чувствуют. Цзиньчао посмотрела на маленькое жемчужное украшение в волосах Си-цзе-эр, заплетённых в два пучка шуанъяцзи1, и внезапно ощутила глубокую жалость.
Хотя Чэнь Чжао была на два года младше Си-цзе-эр, она казалась гораздо более живой. На кухне Чэнь Чжао то и дело шумела, желая то приготовить что-то, то на что-то посмотреть, а Си-цзе-эр послушно стояла рядом и не отказывалась ни от какого поручения.
Словно осознав, что у неё больше нет матери, ребёнок быстро повзрослел. Стал крайне осторожным.
Цзиньчао тихо сказала ей:
— У меня есть ширма с изображением лотосового пруда, которую я когда-то вышила сама. Тебе нравятся лотосы? Может, я подарю её тебе?
Си-цзе-эр кивнула, её голос звучал по-детски:
— А-нян говорила, что лотос выходит из грязи незапятнанным, омывается чистой рябью, но не выглядит соблазнительным2. — Она добавила: — В моей комнате стоит ширма с изображениями сливы, орхидеи, хризантемы и бамбука. Она у меня уже несколько лет. Я видела только ширмы с вышитыми лотосами, но никогда не видела с целым лотосовым прудом. Там тоже есть маленькая беседка, как в пруду нашего заднего сада?
Цзиньчао, улыбаясь, кивнула:
— Да. Там есть и беседка, и плакучие ивы у берега.
Си-цзе-эр едва заметно кивнула. Она с нетерпением ждала ширму с лотосовым прудом и, немного подумав, произнесла:
— Тогда я тоже подарю вам платок. Я училась у Ань-мама вышивать стрекоз.
Цзиньчао подумала, что воспитание Цзян-ши было весьма достойным: по крайней мере, Си-цзе-эр в столь малом возрасте была очень вежливой.
Спустя некоторое время Гэ-ши пришла поприветствовать Чэнь-лаофужэнь. На ней была расшитая бэйцзы из узорчатой ткани с белыми цветами на синем фоне, волосы уложены в простой круглый пучок, в ушах — пара серебряных серёг в форме цветов сирени. Вид у неё был крайне изнурённый, что даже встревожило Чэнь-лаофужэнь:
— Жена шестого сына, что с тобой?
Как она могла выйти в паре серебряных серёг? Не знающие люди могли подумать, что в семье Чэнь плохо обращаются с женой сына от наложницы!
Гэ-ши слабо улыбнулась:
— Прошлую ночь проспала в неудобной позе, шея затекла, ничего страшного.
Чэнь-лаофужэнь кивнула:
— Здоровье у тебя слабое, не спи на бамбуковых или нефритовых подушках, как другие. У меня ещё остались цветы хризантем, высушенные на прошлогодний Праздник середины осени, возьми их и сделай себе подушку.
Гэ-ши поблагодарила Чэнь-лаофужэнь:
— Вы сушили их для чая, как я, невестка, могу использовать их для подушки? У меня ещё есть семена кассии, ими и воспользуюсь.
Цзиньчао заметила тёмные круги под глазами Гэ-ши и подумала, что та, должно быть, уже знает о делах Чэнь-лю-е. Одно дело, если бы муж просто содержал любовницу на стороне, но довести это до всеобщего сведения… Должно быть, ей очень тяжело. К тому же при её робком характере она ни с кем не делилась своими бедами, а другие невестки не были с ней близки, отчего на душе у неё становилось ещё мрачнее. Только Чэнь-лаофужэнь обычно проявляла к ней заботу.
Чэнь-лю-е проводил время в праздности среди цветов и ив, а она, разумеется, не смела сказать и слова.
Поэтому позже всё и закончилось так печально.
Цзиньчао позвала Гэ-ши присесть рядом и протянула ей тарелку с восытан:
— Это лаофужэнь только что принесла для двух девочек. Я попробовала кусочек, тает во рту, сладкий, но не приторный. Хочешь попробовать?
Она помнила, что Гэ-ши любит сладости.
Гэ-ши взглянула на Гу Цзиньчао, пробормотала слова благодарности и, взяв кусочек восытан, положила его в рот.
Тем временем Цинь-фужэнь вполголоса сказала Гэ-ши:
— Жена шестого брата, даже если ты не привыкла наряжаться, сейчас здесь находятся У-данайнай и вторая невестка семьи У. Тебе не следовало приходить в простых серебряных серьгах… К счастью, лаофужэнь ничего не сказала. Тебе стоит обращать на это внимание.
Гэ-ши кивнула:
— Вторая невестка верно говорит, это я виновата…
Во рту у неё всё ещё был восытан, но голос задрожал, а глаза быстро покраснели. Цинь-фужэнь даже растерялась. Она ведь только сделала замечание, неужели Гэ-ши настолько расстроилась, что готова разрыдаться!
Но Гэ-ши уже не могла сдержаться; вытирая слёзы рукавом, она прерывисто произнесла:
— Больше этого никогда не случится…
Игравшие в карты были поражены, Чэнь-лаофужэнь поспешно позвала Гэ-ши к себе:
— Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел? Если тебя действительно обидели, так и скажи нян…
Она бросила взгляд на стоявшую рядом Ван-ши. Та сразу пригласила двух фужэнь из семьи У пройти в боковую комнату выпить чаю.
Гэ-ши рыдала так сильно, что не могла вымолвить ни слова. Женщины поспешили поддержать её и усадили на кровать лохань.
Голос Чэнь-лаофужэнь стал намного строже:
— Неужели Шестой снова натворил каких-то глупостей? Я его ещё не отчитала за дело Цуй-ши! Говори мне правду, а если не скажешь, я позову его самого для допроса.
Гэ-ши схватила Чэнь-лаофужэнь за рукав и затрясла головой:
— Нян… нет… не зовите его сюда!
Видя, что та отказывается говорить, Чэнь-лаофужэнь приказала стоявшей рядом Люйло:
— Немедленно разыщи лю-е и приведи сюда! Пусть объяснится!
Тут Гэ-ши испугалась и, удержав Люйло, тихо прохныкала:
— Это настоящий позор для семьи, лю-е велел мне не говорить вам. Всё дело в той Цуй-ши, сы-е и лю-е уже всё уладили и вернулись…
Цзиньчао вздохнула.
Голос Чэнь-лаофужэнь стал ещё холоднее:
— Чтобы понадобилось сопровождение Четвёртого? Что ещё натворила эта дрянь, неужели он требует сделать её инян?
Гэ-ши внезапно поняла, что сболтнула лишнего. Чэнь-лаофужэнь, не обращая на неё больше внимания, прямо спросила стоявшую подле Гэ-ши служанку Цзыхэ:
— Рассказывай всё как есть. Если и ты будешь молчать, я немедленно продам тебя в какую-нибудь глухую горную деревню.
Цзыхэ в ужасе повалилась на колени и, запинаясь, всё объяснила.
Все присутствующие на мгновение оцепенели, а у Чэнь-лаофужэнь от гнева задрожали руки.
— Он довёл человека до смерти, погубил сразу две жизни? И вы скрывали это от меня, старухи… Неужели вы ждали, пока слухи дойдут до моих ушей, чтобы я узнала об этом? — Она указала на Люйло и велела: — Сейчас же найди его и приведи ко мне!
Вскоре привели Чэнь-лю-е. Он только что вернулся от семьи Цуй и ещё не успел перевести дух. Чэнь-лаофужэнь велела ему пройти за ней во внутреннюю комнату для разговора. Он расплылся в улыбке:
— Лаофужэнь, позвольте сыну хоть дух перевести!
Увидев, что напряжённое лицо Чэнь-лаофужэнь ничуть не смягчилось, он невольно оглянулся на Гэ-ши, которая всё ещё плакала.
Женщины остались в западной комнате. Цзиньчао немного утешила Гэ-ши:
— Жена шестого брата, в этом нет твоей вины. Пожалуйста, не плачь больше. Твои слёзы ранят сердца тех, кто тебя жалеет, но ведь толку от них никакого.
Гэ-ши кивнула и приняла из рук Цзиньчао платок:
— Простите, третья невестка, что заставила вас смотреть на это позорище, я просто не умею справляться с бедами…
Как раз в этот момент Чэнь Сюаньцин и Чэнь Сюаньсинь пришли поприветствовать Чэнь-лаофужэнь. В те несколько дней, что Сюаньцин был дома, он постоянно наставлял Сюаньсиня в учёбе. Они намеревались составить компанию Чэнь-лаофужэнь за ужином, но увидели, что лица всех присутствующих в комнате омрачены. Самой Чэнь-лаофужэнь нигде не было видно. Гу Цзиньчао мягко разговаривала с Гэ-ши, у которой глаза покраснели и опухли. Было ясно, что она плакала.
Он по очереди поприветствовал старших, а когда очередь дошла до Гу Цзиньчао, на мгновение запнулся и произнёс:
— Желаю здоровья, нян.
Цзиньчао равнодушно кивнула, не желая с ним долго разговаривать.
Цинь-фужэнь подозвала его и тихо сказала:
— Твоя бабушка сейчас разговаривает внутри с твоим шестым дядей.
Чэнь Сюаньцин нахмурился. Жена шестого дяди плачет, а самого шестого дядю допрашивает бабушка… Что же произошло? Он спросил:
— Послали ли за моим отцом?
Цинь-фужэнь кивнула:
— Твоя а-нян только что отправила людей.
Чэнь Сюаньцин подсознательно бросил взгляд в сторону Гу Цзиньчао и увидел, что Си-цзе-эр сидит рядом с ней и что-то тихо ей говорит.
Гу Цзиньчао очень внимательно слушала, её облик был исполнен нежности по отношению к Си-цзе-эр. Девочка редко по-детски шептала что-то на ухо другим, значит, она, должно быть, не обижала Си-цзе-эр… Едва эта мысль промелькнула у него в голове, как из внутренней комнаты донёсся звук разбиваемого фарфора. Слышались и гневные крики Чэнь-лаофужэнь.
Чэнь Сюаньсинь от любопытства вытянул шею, но ничего не смог разглядеть.
Служанка принесла им двоим горячий чай. Чэнь Сюаньцин не хотел пить и небрежно поставил чашку на высокий столик.
Дверь внутренней комнаты наконец открылась, и оттуда вышел совершенно павший духом Чэнь-лю-е. Чэнь-лаофужэнь отчитала его так, что на нём живого места не осталось, и вдобавок велела ему полгода прожить в храме Баосянсы, читая сутры за упокой душ Цуй-ши и её нерождённого ребёнка. Разве это жизнь… Он поднял голову и увидел Гэ-ши. Всё то же заплаканное лицо. Все накопленные за эти дни обиды и раздражение разгорелись в нём яростью. Сделав два шага вперёд, он спросил её:
— Это ты всё рассказала матери?
Гэ-ши вздрогнула от испуга и поспешно ответила:
— Лю-е, я не…
Чэнь-лю-е с холодным смешком перебил её:
— В прошлый раз с Цуй-ши не ты ли тоже пришла плакаться к лаофужэнь! Если бы ты ей не рассказала, разве я бы так поступил с Цуй-ши? Тогда она бы не умерла… О чём тебе теперь плакать, перед кем ты тут притворяешься жалкой!
Гэ-ши встала и тихо проговорила:
— Лю-е, как… как вы можете винить в этом меня… Если бы… если бы я знала, что Цуй-ши беременна…
Услышав её возражение, Чэнь-лю-е разозлился ещё больше:
— Так тебе обязательно нужно было доложить матери? Разве я не говорил тебе раньше не болтать лишнего? Ты просто хотела, чтобы все об этом узнали и смеялись надо мной! Пойдём со мной, ты мне всё сейчас объяснишь… — Он замахнулся, желая схватить Гэ-ши, но со стуком задел высокий столик, опрокинув чай.
Си-цзе-эр сидела прямо у столика… Цзиньчао, не успев подумать, прижала её к себе; столик накренился, и обжигающий, испускающий пар чай выплеснулся ей на руку, плечо и спину.
Си-цзе-эр ничего не поняла, и только когда её отпустили, она громко разрыдалась.
Цинь-фужэнь поспешно обняла Си-цзе-эр, утешая её и проверяя, не обожглась ли она. Ван-ши схватила Цзиньчао за руку и спросила:
— Третья невестка, вы обожглись?
Цзиньчао покачала головой, сказав, что всё в порядке. Чэнь-лю-е же был испуган и полон раскаяния: кто поставил чашку с кипятком на край стола! К тому же пострадала только что вошедшая в семью саньсао. Он принялся извиняться перед Цзиньчао, и в комнате в одно мгновение воцарился беспорядок.
Тот чай… это он поставил его мимоходом. Но он сделал это не нарочно. Чэнь Сюаньцин, вспомнив, как Гу Цзиньчао только что защитила Си-цзе-эр, сжал кулаки, желая что-то сказать, но так и не решился.
- Шуанъяцзи (双丫髻, shuāngyājì) — традиционная детская причёска, при которой волосы разделяются на прямой пробор и завязываются в два пучка по бокам головы. ↩︎
- Лотос выходит из грязи незапятнанным, омывается чистой рябью, но не выглядит соблазнительным (出淤泥而不染，濯清涟而不妖, chū yūní ér bù rǎn, zhuó qīnglián ér bù yāo) — цитата из эссе Чжоу Дуньи «О любви к лотосу», символизирующая благородство и чистоту духа. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
