Род Се из Дуньяна, двоюродный брат наследной принцессы, Се-сань-гунцзы.
В отличие от родов Ян и Чжао, чья слава была громогласной и нарочитой, в столице редко упоминали о делах рода Се, однако этот двоюродный брат наследной принцессы пользовался добрым именем.
Он обладал выдающимися талантами, был красив лицом, а что ещё важнее — отличался безупречным поведением.
Род Се в Дуньяне был велик, и потому в нём неизбежно случались проявления заносчивости. Отец Се-сань-гунцзы был главой рода, и сын с малых лет помогал ему в делах, никогда не проявляя слабости к тем сородичам, кто, пользуясь своим высоким положением или влиянием, притеснял людей.
Благодаря его строгости влияние рода Се в Дуньяне лишь возросло; они не только не кичились родством с наследной принцессой, но и приумножали её доброе имя.
Обменявшись парой слов с евнухом, Се-сань-гунцзы задернул полог повозки. Евнухи отвесили поклон и удалились, а когда они скрылись из виду, повозка Се-сань-гунцзы медленно тронулась в путь.
Люди у городских ворот перевели дух, их лица выражали потрясение и восхищение.
— Оказывается, это гунцзы из семьи Се, — пробормотали в толпе. Вспомнив о случившемся ранее, кто-то всплеснул руками: — Ах, если бы я тогда действительно был храбрецом, то задал бы трепку тем заносчивым слугам!
Те слуги вели себя нагло, но и слуги Се-гунцзы имели право на дерзость. Испокон веков, чтобы по-настоящему быть храбрецом, нужно обладать внутренней уверенностью или внешними ресурсами для совершения смелых поступков.
Кто-то покачал головой:
— Се-сань-гунцзы никогда бы так не поступил. Он скромен и мягок, он не станет делать подобных вещей.
И то верно: если бы он желал кичиться своим положением, то не въезжал бы в столицу с одной повозкой и одним слугой. Посмотрите на тех людей, что были здесь только что: всего лишь несколько девиц выехали за город погулять, а устроили такое представление.
Горожане посмотрели вперёд, но повозка Се-сань-гунцзы уже влилась в шумный поток на улицах и бесследно исчезла.
Повозка Се-сань-гунцзы не направилась к Восточному дворцу. Хоть он и приходился двоюродным братом принцессе, он оставался подданным и не мог входить туда по своему желанию.
Городская усадьба рода Се располагалась в уединённом месте. Ворота выглядели неприметно, встречали его лишь двое старых слуг. Когда повозка въехала внутрь, во дворе уже стояли семеро или восьмеро молодых людей. Увидев выходящего Се-сань-гунцзы, они гурьбой бросились к нему: кто-то звал «третьим гэгэ», кто-то — «третьим диди», кто-то — «дядей», и так далее.
Один толстый мужчина в парчовых одеждах, на котором узоры ткани едва не лопались по швам, растолкал остальных и встал рядом с Се-сань-гунцзы:
— Третий дядя, что же вы не предупредили заранее? Мы бы встретили вас…
Се-сань-гунцзы провёл пальцем по его лбу, посмотрел на оставшиеся на коже белила и сказал:
— Неужели в столице теперь принято так наряжаться? А-Сяо, ты быстро учишься.
Толстый племянник Се Сяо смутился и принялся усердно вытирать лицо рукавом, ворча:
— Почему же не отмылось? Эти негодные девчонки — никчёмные твари.
Се-сань-гунцзы не стал развивать тему, вытер пальцы о плечо племянника и неспешно пошёл вперёд.
— Третий дядя, третий дядя, — Се Сяо последовал за ним. — Наследная принцесса несколько раз спрашивала, когда вы придёте к ней.
— Третий гэгэ, — спросил другой, — глава ведомства Лян тоже прислал письмо, желая встретиться, но мы его придержали.
Остальные тоже достали визитные карточки. Желающих встретиться с Се-сань-гунцзы было великое множество. Он шёл, не останавливаясь и не принимая карточек:
— Кто позволил вам рассказывать другим о моём приезде в столицу?
Се Сяо хихикнул:
— Третий дядя, вовсе не мы об этом рассказали. Как только вы покинули Дуньян, весть разлетелась сама собой. Все следят за вами. А мы здесь, в столице, ведём себя крайне скромно: почти никуда не выходим и не принимаем приглашений.
Се-сань-гунцзы уже дошёл до внутреннего двора. В отличие от простых и узких ворот, здесь пространство внезапно расширялось: ряды домов, беседки и павильоны утопали в весенней зелени и цветах, а среди них сновали толпы прекрасных служанок.
Се-сань-гунцзы окинул взглядом сопровождавшую его молодёжь. Те лишь глупо улыбались. Он ничего не сказал, его взгляд скользнул по зажатым в их руках карточкам, не задерживаясь.
— Где Яньлай? — спросил он. — Пусть придёт ко мне.
С этими словами он переступил порог комнаты.
— Третий дядя, — Се Сяо хотел было войти следом, — когда же к наследной принцессе…
Остальные тоже потянулись за ним со своими карточками, но Ду Ци преградил им путь. Скрестив руки на груди и прижимая к себе длинный меч, он встал в дверях:
— Гунцзы желает отдохнуть.
Се Сяо и остальные тут же замерли, не смея сделать ни шагу. Они заглядывали внутрь, и в конце концов им оставалось лишь выкрикнуть:
— Третий дядя, отдыхайте хорошенько!
Все неохотно пошли прочь, разглядывая визитки.
— Что происходит с сань-гунцзы? — пробормотал один. — Столько важных людей не принимает, а первым делом зовёт Яньлая.
— Вот именно, — другой был полон недовольства. Направлено оно было, конечно, не на сань-гунцзы, а на А-Цзю. — Этот паршивец даже не удосужился сам прийти и поприветствовать третьего гэгэ.
Ещё один посмотрел на Се Сяо и поддразнил:
— Ступай-ка позови своего девятого дядю.
Жир на лице Се Сяо затрясся:
— Да кто он такой! Если бы не добросердечие третьего гэгэ, это ничтожество…
Кто-то рядом кашлянул:
— Полно тебе. Всё-таки он тоже называет третьего гэгэ братом. Называя его ничтожеством, ты и третьего гэгэ бранишь.
Се Сяо, стиснув зубы, проглотил слова и яростно взмахнул рукавом:
— Пойду найду его и спрошу, понял ли он, что к чему.
Ветер за пределами столичного гарнизона больше не был ледяным и не резал лицо, как во время пути или в пограничном округе. Однако Чжан Гу и остальные, закончив сдачу дел, всё ещё кутали лица шарфами. Лишь выйдя из военного лагеря, они с воплями сорвали их и подбросили в воздух.
— А-Цзю. — Чжан Гу обернулся к А-Цзю, который всё ещё кутался. — Таков уж наш порядок.
«Наш порядок». А-Цзю больше всего ненавидел слово «порядок», но в этот миг оно не вызвало у него неприязни. Улыбнувшись, он потянул за край ткани, развязал шарф и швырнул его высоко в небо.
— Первым делом пойду проведаю нян.
— А я купил жене меховую накидку, ей точно понравится.
Станционные солдаты наперебой делились надеждами на скорое возвращение домой. Обычно шумный А-Цзю хранил молчание.
— А-Цзю, — позвал один из них, — ты чем собираешься заняться?
Не успел А-Цзю ответить, как другой солдат подмигнул:
— Чу-сяоцзе уже давно в столице, неужели А-Цзю не пойдёт её навестить?
Прежде спокойный А-Цзю вдруг сверкнул своими глазами с приподнятыми внешними уголками, выражая резкую смену настроения:
— Да к чёрту мне её видеть! Я знать не знаю, кто она такая!
Солдаты дружно расхохотались.
Чжан Гу тоже засмеялся и добавил:
— Верно, мы не знаем никакой Чу-сяоцзе, мы знаем только А-Фу.
А-Фу уже обратился в ничто, и Чу-сяоцзе была не из тех, над кем они могли подшучивать или кого могли обсуждать. Солдаты понимали это и больше не задевали его.
А-Цзю хмыкнул:
— И что с того, что мы говорим? Она сама натворила дел, неужели и слова сказать нельзя?
Чжан Гу взглянул на него с укором:
— Твой нрав ни капли не исправился. Пошли сегодня ко мне домой, пусть моя нян как следует тебя поучит.
Это был жест доброй воли: зная, что А-Цзю некуда идти, Чжан Гу приглашал его к себе. А-Цзю тоже это понимал и уже собирался что-то ответить, как из военного лагеря донёсся громкий голос стражника:
— А-Цзю, А-Цзю! Тебя зовёт командир Чжу.
Это был глава лагеря почтовых солдат. Рядовые бойцы редко видели его, и, услышав, что он зовёт А-Цзю, все посмотрели на парня с сочувствием.
Командир Чжу вёл себя с А-Цзю очень почтительно, что поначалу всех поразило, но каждый раз, когда он звал А-Цзю, это не сулило ничего хорошего. Так распорядились родственники А-Цзю, и командир Чжу, при всей своей почтительности, ничего не мог поделать. Не успели они вернуться, как его снова вызывают — бог знает, какое ещё изнурительное поручение его ждёт. Что же такого натворил этот парень, раз навлёк на себя крайнюю степень недовольства окружающих своим поведением? Неужели дело только в непослушании?
А-Цзю сохранял спокойствие. Спрыгнув с коня, он собрался идти, но Чжан Гу схватил его за руку и наставил:
— Склони голову, признай вину, не упрямься больше. Ради чего терпеть такие муки!
А-Цзю усмехнулся и, не проронив ни слова, махнул рукой и пошагал прочь своей размашистой, покачивающейся походкой.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
