Драки в трактирах были делом обыденным.
Услышав шум, многие гости лишь рассмеялись.
— Вот это я понимаю — юность! Ещё есть силы махать кулаками, а в нашем возрасте уже не повоюешь.
— Преисполнены бодрости и воодушевления.
— Чувства юношей как раз в драках и рождаются.
— Нет драки — нет и знакомства, — подхватывали другие.
Но стоявшие рядом поспешили уточнить:
— Да это не юноши между собой сцепились, это девица бьёт юношу.
От этих слов смех затих. Это… наверняка из-за каких-то дел сердечных.
В этом не было бы ничего особенного — гунцзы не гунцзы, если в юности не вёл ветреный образ жизни, — но вот поведение девицы выходило за рамки приличий.
— Нравы с каждым днём приходят в упадок, — качали головами почтенные гости. — Ныне девицам дозволено бегать где вздумается, показываться на людях, посещать трактиры и чайные.
— Небось, из «цветов и ив».
— Тем более непозволительно! Все чувства должны оставаться в стенах заведения. Коли вышла наружу и смеешь скандалить — значит, потеряла всякое достоинство!
Однако прилетели новые вести:
— Да никакие это не амурные дела! Они из одной семьи, младшая сестра бьёт старшего брата.
— Тогда нравы пали ещё ниже! — пожилые гости, разгневавшись от стыда, с силой хлопали по столам. — Никакого почтения к старшим, ни благочестия, ни верности, ни сыновней почтительности!
Впрочем, не все были поражены. Когда раздался первый крик о драке, Дэн И как раз беседовал с неким старцем. Он лишь на мгновение замолк, а затем продолжил разговор. Лишь когда старец, не в силах сдержать любопытство, ушёл обсуждать происшествие с другими, Дэн И спокойно отошёл. Пробравшись сквозь толпу судачивших и оглядывавшихся людей, он разыскал управляющего и у стойки оплатил счёт за старика.
— И что же там такое творится, — не удержался от любопытного взгляда счетовод. — Как это брат с сестрой могли средь бела дня в драку ввязаться?
Дэн И прислонился к стойке, лениво позвякивая кошельком в руках:
— Всегда найдётся причина, за которую стоит побить.
Счетовод взглянул на него и с улыбкой заметил:
— Да вы, уважаемый, я смотрю, ни капли не удивлены.
Дэн И усмехнулся:
— Видел уже пару раз, так что удивляться нечему.
— В этом нет ничего удивительного! — на третьем этаже молодые девицы тоже говорили об этом с гневом, досадой и ненавистью.
Сначала, услышав шум, они даже немного воодушевились возможностью поглазеть на потасовку. Но когда служанки, запыхавшись, прибежали с известием: «Дерётся Чу Чжао, Чу Чжао бьёт своего брата», — интерес у девиц пропал. Они видели это не впервые.
— Она просто пристрастилась к рукоприкладству! Бьёт каждого встречного!
— Ещё смела заявлять, что не желает с нами водиться. Да кто бы с ней водиться стал!
Девицы негодовали, и Ци Лэюнь злилась больше всех, глядя на силуэт, скрытый за колонной напротив:
— Устроила здесь драку, испортила Се-сань-гунцзы все изысканное удовольствие. Какая гадость!
***
Силуэт за колонной даже не шелохнулся. Окружавшие его люди негромко расспрашивали о случившемся, а затем с извиняющимися минами произнесли:
— Мы выбирали место поизящнее, не думали, что Павильон Яцюйгэ превратится в такое… Это нарушило твой покой.
— Вовсе нет, — в голосе Се-сань-гунцзы слышалась улыбка. — Когда сердце далеко, и место само собой становится уединённым.
Сидевшие за столом юноши рассмеялись и, одобрительно захлопав, согласились. После этого они сосредоточились на стихах и картинах, разложенных перед ними, совершенно не обращая внимания на шум вокруг.
Если на верхних этажах были те, кому нет дела до шума, то нашлись такие и на первом.
Люди, сидевшие внизу, обычно как раз любили суету — ведь отсюда было ближе всего к сказителям и актёрам, и места эти выбирали ради оживления.
Когда драка только началась, гости первого этажа, и так горевавшие, что не видят представлений, гурьбой бросились в центральный зал, задирая головы ко второму этажу и улюлюкая.
Но несколько молодых людей в парчовых одеждах, сидевших в глубине первого этажа — те, кто обычно первыми бежит за зрелищами, — даже не шелохнулись.
А всё потому, что стоило одному из них собраться, как товарищ поднял его на смех.
— Баба бьёт мужика — на что там смотреть? — Он привалился к перилам, помахивая кувшином с вином. — Драка небось вялая. Кто бы ни победил — оба смешны. Хочешь зрелищ — надо смотреть на настоящее дело. Например, на стычку Южной и Северной армий, или как начальник гарнизона Ци с дувэй Цзя сходятся…
И то верно: если мужчину бьёт женщина, значит, он слаб как тростинка. А если мужчина бьёт женщину — невелика доблесть.
Юноши дружно расхохотались.
— Ну ты и пройдоха! Только вернулся, а уже подстрекаешь двух начальников на драку?
— Смотри, как бы они тебя первым не отлупили.
— Яньлай, я слышал, ты и твой племянник тоже часто дерётесь. В следующий раз позови нас поглазеть.
Юноши шутили и смеялись, отмахнувшись от суматохи на втором этаже, и под общий гул трактира продолжили играть в кости и перекидываться чарками.
Разумеется, в Павильоне Яцюйгэ не могли позволить брату с сестрой драться до бесконечности. Прислужники вместе с несколькими женщинами принялись уговаривать и растаскивать их, пока наконец не разняли.
От прежнего облика Чу Кэ — элегантного, уверенного в себе юноши — не осталось и следа. Он полулежал на полу: одежда измята, волосы в беспорядке, лицо в синяках и ссадинах, из носа течёт кровь.
Он вытер лицо рукой и, увидев кровь на ладони, так преисполнился гнева, боли и скорби, что едва не лишился чувств.
— Чу Чжао, ты с ума сошла!
Прическа Чу Чжао лишь слегка растрепалась. Она поправила выбившиеся пряди и, стоя над братом, холодно произнесла:
— Что я тебе говорила раньше? Если ещё раз посмеешь дурно отозваться о моём отце или проявишь к нему неуважение — я забью тебя до смерти!
Чу Кэ в ярости пнул стол, раздался громкий стук. Гнев и обида переполняли его:
— Разве я сказал неправду? Я сказал чистую истину! — Он обвёл пальцем присутствующих. — Ты у них спроси, в чём я не прав!
Чу Чжао окинула взглядом окружающих. В глазах юношей читался страх, но чаще — презрение, а кто-то и вовсе открыто усмехался.
— Чу-сяоцзе, — один из молодых людей, привалившись к перилам, подал голос. Пока шла драка, он сидел неподвижно, лишь подзадоривая криками, а теперь заговорил с двусмысленной улыбкой: — Возможно, вам не хочется этого слышать, но что произошло, то произошло. Мы, посторонние, можем и промолчать, но А-Кэ — ваш родственник. Когда он вспоминает о былом, ему становится горько на душе, вот он и ворчит. Вы можете бить чужаков — мою сестру, к примеру, — но на своих-то руку поднимать не стоит. В конце концов, когда ваш отец заставил родню страдать, они ведь не стали его бить.
Сестра… Значит, это и есть тот самый гунцзы из семьи Лян, о котором говорила А-Лэ. Только посмотрите, как мастерски он подливает масла в огонь. Чу Кэ совсем голову потерял, раз якшается с людьми Лян. В прошлой жизни наверняка именно этот Лян-гунцзы подбил его уехать в чужие края, где тот и сложил голову зазря.
Чу Чжао пристально посмотрела на него:
— Кто ты такой в семье Лян?
Юноша улыбнулся:
— Я Лян Цян. Как и вы с Чу Кэ-гунцзы, я прихожусь Лян Цинь двоюродным братом.
Он назвал себя и заметил, как лицо девицы, которая раньше его не знала (или делала вид, что не знает), слегка изменилось, а взгляд стал пристальным.
— Ты Лян Цян? — спросила Чу Чжао. — Глава ведомства Лян — твой дядя? А твой отец — Лян Цзи?
Она знает имя его отца?
Лян Цян был слегка удивлён:
— Совершенно верно, это я. Неудивительно, что Чу-сяоцзе меня не признала. Мой отец — простой книжник, не добился ни успеха, ни славы, и вся наша семья лишь обуза для рода Лян и моего дяди.
Чу Чжао проигнорировала его скрытую издёвку. Выражение её лица стало сложным. Сказать по правде, она даже немного завидовала главе ведомства Ляню. В той жизни он потерял влияние и с позором покинул столицу. Но когда в мире воцарился хаос, его брат Лян Цзи отбросил кисть и пошёл в армию, и сыновья Лян Цзи проявили необычайную отвагу.
Один по имени Лян Цян потерял руку, но продолжал сражаться, сжимая саблю в единственной ладони. Сяо Сюнь в открытую восхвалял его при дворе и жаловал роду Лян высокие чины и титулы.
Семья Лян эр-лао-е проложила себе путь кровью и мечами, вернув роду величие…
Так вот он какой, тот самый однорукий Лян Цян. Чу Чжао внимательно посмотрела на него ещё несколько мгновений, а затем перевела взгляд на Чу Кэ, и гнев её вспыхнул с новой силой.
— И что ты можешь сказать в своё оправдание? — выкрикнула она. — Мой отец тебе не помогал? Чу Кэ, когда ты был маленьким, отец заставлял тебя заниматься боевыми искусствами, а ты ныл, что это слишком тяжело и утомительно. Позже он велел тебе прибыть в пограничный округ и вступить в лагерь, и что же ты? Не прошло и трёх месяцев, как ты с ревом запросился обратно в столицу. Заявил, что лучше всю жизнь оставаться безвестным, чем рисковать головой ради карьеры. Ты боишься трудностей, боишься усталости, боишься смерти — как же ты смеешь винить моего отца в том, что он тебе не помогал?
Услышав о делах давно минувших дней и поймав на себе любопытные, удивлённые взгляды, Чу Кэ покраснел от стыда и злости:
— Я… я в детстве был слаб здоровьем! Не каждому дано воином стать! И в пограничный округ я поехал совсем юным. Дядя не просто сделал меня рядовым солдатом, он велел мне сражаться с войсками Силяна! Разве это помощь? Он хотел моей смерти!
Отправляясь в пограничный округ, он рассчитывал, что раз у него есть опора в лице Чу Линя, а сам он человек образованный, то непременно станет военачальником. Кто же хотел идти в простые солдаты, чтобы каждый день сносить побои? За всю его жизнь даже де и нян не могли заставить себя его ударить!
Чу Чжао холодно усмехнулась:
— Ты ещё молод, а Лян Цян-гунцзы моложе тебя, и он не боится трудностей. Спешившись, он может держать кисть и писать, а в седле — держать меч и стрелять из лука. Спроси его сам, разве мало он перенёс страданий?
Не обращая внимания на то, что Чу Кэ покраснел лицом и ушами от гнева, сидевший рядом Лян Цян замер и невольно выпрямился, глядя на девушку.
Надо же, так его расхвалить!
Оказывается, эта девушка — его почитательница.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
