Настроение Ся Сяолань было, мягко говоря, неважным.
Лю Юн был знаком с одним милиционером из полицейского участка и через него разузнал полезные новости: этим троим, совершившим преступление в период ужесточения мер, определенно грозил суровый приговор. Однако сегодня утром их родственники заявились в полицейский участок и устоили скандал. Кто-то подсказал им подлый план — попытаться утянуть Ся Сяолань на дно вместе с ними… За «женское хулиганство» тоже полагался срок, и они в один голос твердили, что Ся Сяолань ведет распутный образ жизни и сама их соблазнила, а когда ничего не вышло — оклеветала.
К тому же, судя по показаниям, выбитым в полицейском участке, этих троих подтолкнули к делу чьи-то слова.
Кто-то втайне распускал слухи, будто Ся Сяолань из деревни Дахэ — девка гулящая, которую выставили из дома, и заступиться за нее некому. Мол, она из тех потаскух, что и дня не могут прожить без мужика, и не откажет первому встречному. Ся Сяолань перепродавала яйца в уездном городе, а эти трое бродяг и так постоянно рыскали по округе. Услышав о дурной славе Ся Сяолань, а затем увидев её воочию, они просто не смогли сдержаться.
Эти люди хотели не только потешиться, но и поживиться её деньгами.
Лю Юн недоумевал:
— Ты же не разоряла могилы предков семьи Ся, за что они тебя так ненавидят?
Ся Сяолань с подозрением спросила:
— Неужели это правда семья Ся за всем стоит?
Ей уже начало казаться, что она и не дочь вовсе этой семье, а, может, дочь их заклятых врагов, которую взяли на воспитание. И теперь семья Ся из кожи вон лезет, лишь бы извести её, не в силах смотреть, как она налаживает свою жизнь. При мысли о том, что вчера её едва не обесчестили, и о тех разбитых яйцах, Ся Сяолань едва сдерживала гнев.
Поскольку они находились в гостинице, дядя с племянницей решили обсудить всё подробнее дома. К тому же нужно было отблагодарить Чжоу Чэна и Кана Вэя за спасение.
Лю Юн выбрал государственный ресторан.
Официантка вела себя вяло и неприветливо, словно все ей были должны.
Ся Сяолань привыкла к сервису будущего, где клиента превозносят, и не понимала нынешнего высокомерия работников общепита. Более того, они были первыми посетителями в зале, но официантка всем своим видом показывала, что не горит желанием их обслуживать:
— Талоны на зерно есть?
Лю Юн покачал головой:
— Талонов нет. Подайте нам пару основательных мясных блюд.
Обычно люди заходили в госбакалею просто съесть по миске лапши, и с талонами это выходило гораздо дешевле.
Официантка сразу смекнула, что Лю Юн — обычная деревенщина. Она задрала нос и фыркнула:
— Без талонов выйдет дорого. Каких таких «основательных» блюд вам угодно?
Ся Сяолань уже теряла терпение от такого обращения. Если бы в уезде Аньцин можно было найти другое приличное заведение, кроме государственного ресторана, она бы немедленно развернулась и ушла.
— Ох, ну и тон у вас! Несите скорее, что есть, неужели думаете, что нам нечем расплатиться?
Столичный говор Кана Вэя мгновенно осадил официантку, чей взгляд до этого был устремлен в потолок.
В те времена жители столицы в глазах провинциалов стояли на ступень выше — всё-таки из главного города страны, люди важные. Присмотревшись, она заметила, что из всей четверки лишь Лю Юн был смуглым, худым и невзрачным, а остальные трое — один краше другого, и держались с достоинством.
Официантка поубавила спесь:
— Пойду на кухне спрошу.
Через некоторое время она вернулась трусцой:
— Мастер Чжу говорит, только что привезли черного амура из водохранилища Байси. В нем восемнадцать цзиней, осилите?
Лю Юн, как человек сельский, считал, что в рыбе мало толку — в деревне, если ловили рыбу, её и есть-то особо не хотели. Раз уж он приглашал гостей, нужно было подавать что-то вроде свиной рульки.
Но с персоналом государственного ресторана лучше было не спорить, и он угрюмо кивнул:
— Давайте её. И еще чего-нибудь к ней.
— Дядя, рыбы на восемнадцать цзиней вполне хватит.
Чжоу Чэн пояснил Ся Сяолань:
— Черный амур не вкусен, если он слишком мал или слишком велик. Те, что меньше десяти цзиней — недостаточно жирные, а у тех, что больше двадцати, мясо уже старое и жесткое. Восемнадцать цзиней — в самый раз.
Он говорил это не только для Ся Сяолань, но и явно давал урок Лю Юну.
Однако Чжоу Чэн делал это так, что не вызывал неприязни. Даже Лю Юн вынужден был признать, что парень располагает к себе. Он подумал про себя: «Чуть было не опозорился перед этими столичными юнцами». Хотя в восемьдесят третьем году большинству людей не хватало в рационе жирной пищи, Чжоу Чэн совсем не походил на бедняка. Вряд ли бы его впечатлила обычная рулька. Но когда на стол подали того самого черного амура, Ся Сяолань поняла, почему государственные рестораны так задирают нос.
Половину рыбы нарезали тончайшими ломтиками и приготовили «рыбу в остром бульоне». Другую половину превратили в нежный фарш для супа с рыбными шариками. Голову приготовили на пару с рубленым чили, а плавники и хребет обжарили во фритюре и подали с кунжутной солью.
Из одной рыбы получилось три полноценных блюда и суп. Вместе с гарнирами каждая тарелка была наполнена до краев. Лю Юн молча ел нежную рыбу.
Оказалось, дело не в том, что рыба невкусная, а в том, что у деревенских нет такого мастерства, да и масла они столько жалеют.
Этот обед определенно стал для Ся Сяолань самым приятным с тех пор, как она попала в восемьдесят третий год.
Впрочем, атмосфера за столом была странной, в основном из-за поведения Кана Вэя. Чжоу Чэн бросил на него предостерегающий взгляд, и только тогда Кан Вэй с улыбкой поднял бокал. Ся Сяолань всё понимала: Кан Вэй вместе с ними ездил в полицейский участок и, скорее всего, узнал, какая у «Ся Сяолань» скверная репутация.
Она равнодушно подумала, что всё это — лишь случайная встреча. Если они презирают её из-за слухов, то и общаться им больше не стоит.
Долг за спасение жизни не вернуть парой обедов; когда она добьется успеха, то отплатит им сполна. А как только расчет будет сведен, их пути разойдутся навсегда.
Палочки положили самый нежный кусочек с рыбьего брюшка в миску Ся Сяолань.
Девушка подняла глаза, и Чжоу Чэн улыбнулся ей.
Когда он улыбался, он был по-настоящему красив.
Лю Юн, глядя на это, почувствовал, что этот «лис» пытается умыкнуть его «цыпленочка» прямо у него на глазах, и поспешил прервать это назревающее двусмысленное молчание:
— Ну же, выпьем! Я поднимаю бокал за вас двоих, товарищи, и еще раз благодарю за спасение Сяо Лань.
Чжоу Чэн взял бокал, Кан Вэй тоже не посмел отказаться.
Чжоу Чэн совершенно серьезно произнес:
— Мы с Сяо Лань с первого взгляда почувствовали симпатию друг к другу, так что не церемоньтесь. Можете звать меня Чжоу Чэн или просто Чэнцзы. Мы со Сяо Вэем пьем за ваше здоровье.
Лю Юн не мог больше делать вид, будто ничего не замечает, и замер с бокалом в руке.
— Чжоу Чэн, следи за словами. Что значит «с первого взгляда почувствовали симпатию»? Разве можно так бросаться словами?
Ся Сяолань была красавицей, и то, что молодой парень загляделся на неё, было естественным. Но говорить такое в присутствии старшего, едва познакомившись, было верхом легкомыслия и неуважения к девушке. Лю Юн разозлился и пожалел, что взял Кана Вэя с собой в полицейский участок.
Чжоу Чэн поставил бокал и поднялся:
— Не беспокойтесь, мне уже двадцать лет, и я отдаю отчет своим словам. О тех слухах про Сяо Лань мне только что рассказал Кан Вэй. Один из моих старших родственников говорил: не стоит судить о людях и событиях по чужим словам, нужно чувствовать и судить самому… У меня сложилось собственное мнение о том, какой человек Сяо Лань. Скажу больше: даже если я обманулся и всё это лишь видимость, я готов сам добровольно прыгнуть в эту яму, и винить мне будет некого. Я говорю это без задней мысли и вовсе не пытаюсь вытребовать благодарность, заставляя Сяо Лань встречаться со мной. Я просто хочу, чтобы вы знали: я искренне хочу быть её другом.
Даже если у Ся Сяолань действительно было какое-то прошлое, Чжоу Чэна это не заботило.
Неважно, кто ей нравился раньше — в будущем ей точно будет нравиться только он!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
