Том четвёртый. Далёкие думы о столице Ча
Пролог
==============
Перед глазами стояла сплошная алая пелена.
Если бы он сейчас находился на улице, то наверняка решил бы, что небеса пролились красным дождём. Или же знаменитый художник, пришедший сегодня писать семейный портрет, случайно опрокинул краски. Как было бы хорошо, окажись всё именно так, но…
«Что это?» — подумал юноша.
В лужах алой воды плавали руки, ноги и головы членов его семьи, которые ещё утром улыбались ему. Эти предметы, похожие на части разбитых кукол, — что они такое?
— Возвращайся поскорее! — наказывала а-нян перед тем, как он ушёл играть, прижимая к груди только что родившегося диди. Это был седьмой ребёнок в семье и первый диди для юноши.
Каждый раз, когда в семье становилось на одного человека больше, а-де приглашал художника, чтобы тот написал портрет для украшения дома. «Так скучно стоять неподвижно!» — хоть юноша и ворчал, на самом деле он был очень рад. Он помнил наказ а-нян, но всё равно нарочно заигрался и вернулся поздно, потому что ему было немного неловко.
А-нян, которая всегда с обречённым видом отчитывала его за шалости, почему-то лежала на земле почти нагой. «Предмет», который она крепко прижимала к груди, должен был быть тем самым седьмым диди — но у него не было головы. Присмотревшись, юноша увидел, что голова ребёнка, словно мячик, плавает в отдалённой алой луже.
Кап… кап… — не утихал звук. Это вязкая красная жидкость стекала с перевёрнутого стола.
В комнате было жарче, чем снаружи. «Значит, у крови и вправду есть температура», — отстранённо подумал юноша.
Но почему же он сам не мог выдавить из себя ни капли пота?
Внезапно за его спиной возник чей-то силуэт.
— На-аконец-то, последний вернулся! — произнёс хриплый голос.
Юноша обернулся и тут же инстинктивно отпрянул назад.
Острая боль полоснула под левым глазом, и всё зрение застлала ярко-красная кровь.
— О, ловко уклонился.
Юноша повалился в скользкую красную лужу. Вязкая жидкость брызнула вверх, залив лицо и одежду юноши кровью. С глухим стуком рядом приземлилось что-то тяжёлое.
— На, это твоя награда — твоя а-нян. Хочешь, помогу отыскать твоего а-де?
Юноша встретился взглядом с пустыми, помутневшими глазами; его пальцы впились в чёрные волосы — гордость а-нян.
Он не мог издать ни звука. Удивительно, но он не чувствовал отвращения. Всё, что он мог делать, — это крепко прижимать к себе остывшую голову а-нян, которую теперь было не узнать. Юноша не мог даже заплакать.
Увидев, что юноша сверлит его взглядом, мужчина усмехнулся:
— У меня, твоего да-е, такое правило: если грабишь дом, нужно истребить всю семью, поэтому я и ждал тебя здесь. Впрочем, есть у твоего да-е и другое правило: тому, кто смог увернуться от первого удара, я дарую жизнь — проверю, насколько он удачлив.
Мужчина одной рукой схватил юношу за ворот, а другой грубо перехватил его маленькое правое предплечье.
Раздался истошный крик. Юноша закричал от боли, когда ему поочерёдно переломали конечности.
Бросив юношу на спину лошади, мужчина направился в горы. Когда солнце начало клониться к закату, он оставил его на склоне.
— С наступлением ночи здесь появятся дикие собаки и волки. Если такой беззащитный малец попадётся зверью, от него за одну ночь не останется ничего, кроме костей. Ты, с переломанными руками и ногами, сможешь ли выжить? — юноша, чьи глаза уже высохли от слёз, яростно уставился на мужчину.
Мужчина торжествующе и жестоко произнёс:
— Всё верно, это мы убили твою драгоценную семью. Мы не только выгребли из дома всё добро, но и заодно поглумились над твоей а-нян и сёстрами… Ну как, ненавидишь нас? Хочешь убить? Ха-ха! Тогда сперва постарайся остаться в живых!
Юношу внезапно пробрала дрожь, но не от страха.
— Да, даю тебе десять лет. Я хорошенько запомню тебя, этого времени должно хватить, верно? Но через десять лет я напрочь забуду о тебе, третий гунцзы семьи Лан — Лан Яньцин. Пока тебе не исполнится пятнадцать.
Мужчина поскакал прочь, оставив позади заходящее солнце. Юноша, волочась по земле и опираясь на подбородок, прокричал вслед:
— Я… убью… тебя! Когда-нибудь я обязательно тебя убью!..
Пока под левым глазом остаётся шрам, оставленный тем человеком, он никогда не забудет о мести.
Она была болезненной и слабохарактерной женщиной. У неё не было ни амбиций, ни решимости использовать свою красоту как разменную монету, чтобы соперничать с другими наложницами. Чем быть цветком в Хоугуне, ей было бы куда лучше остаться в какой-нибудь тихой деревушке, выйти замуж за богатого, но заурядного мужчину и жить спокойной жизнью — насколько счастливее она могла бы быть.
Однако она удостоилась милости вана, понесла драконий плод и родила второго тайцзы.
Если бы он родился не тайцзы, а принцессой… Если бы у её отца не было реальной власти и он не совершил бы столь глупый поступок…
И самое главное — если бы он сам смог раньше осознать, в чём заключался его ум и в чём — глупость.
Возможно, когда-нибудь, спустя десятилетия, мухоу смогла бы обрести своё маленькое счастье.
Однако у неё больше не осталось шанса даже на грёзы о несбыточной мечте.
При виде взлетевшей в воздух головы мухоу с застывшим на лице выражением страха юноша закрыл глаза.
Он когда-то спрашивал её, любит ли она его, но мухоу лишь отвечала, что не знает. Ведь она вечно сокрушалась: «Если бы только тебя не было!» или «Если бы я тебя не рожала!».
Его положение казалось схожим с участью самого младшего диди, которого вечно находили где-нибудь в углу сада. Но тот, как бы жестоко с ним ни обходились, всё равно хранил в сердце привязанность и любовь к своей матери.
У этого юного единокровного диди было самое искреннее сердце. Когда младший брат одарил его такой же преданной и чистой любовью, какую питал к своей матери, юноша наконец осознал, что его собственное сердце долгое время оставалось холодным как лёд. Лишь встретив маленького диди, он впервые узнал, что такое нежность и сострадание.
И всё же это не изменило его чувств к мухоу. Он сочувствовал слабости вечно плачущей мухоу, порой презирал её, но никогда не ненавидел. Ведь она даровала ему жизнь. Теперь уже было слишком поздно скрывать свой ослепительный талант, вызвавший зависть и ненависть единокровных братьев и наложниц, иначе он использовал бы его как оружие, чтобы защитить себя и мухоу.
Его старания на этом закончились.
Приближалась весна, но в тот день всё ещё стояла лютая зима.
Замысел тех, кто подослал убийц, можно было назвать наполовину успешным.
Им было мало того, что его отправили в изгнание, — им требовалось нанести смертельный удар! Решение братьев и наложниц перебить всех, не оставляя улик, и свалить вину на разбойников, было верным.
Юноша очнулся от мимолётных раздумий и вскинул длинные ресницы.
Мухоу мертва, его окружили убийцы, а солдаты, охранявшие повозку с пленником, превратились в трупы. Он остался один.
В ладонях не осталось ничего, кроме брызг чужой крови.
Юноша отбросил пришедший в негодность меч, уже забравший несколько жизней.
Он не упустил мгновения, когда убийцы на секунду расслабились. Юноша бросился к одному из них, сломал ему руку и выхватил меч.
По сравнению с драгоценным мечом, дарованным когда-то фухуаном, это было скверное оружие — неизвестно, смогло бы оно разрезать даже бумагу. Однако сейчас, когда в руках был хоть какой-то клинок, этого было достаточно. Одним взмахом он снёс головы двоим противникам.
— Вы слишком недооцениваете меня! За кого вы меня принимаете?!
Его прекрасные глаза ничуть не утратили своей силы.
Голос, способный заставить застыть свирепый зимний ветер, совсем не соответствовал тринадцатилетнему возрасту.
— Моё имя — Циньюань! До сих пор мне довелось столкнуться по меньшей мере с сотней наёмных убийц, и в искусстве убивать я точно не проиграю таким, как вы. Если хотите забрать мою жизнь — сперва приготовьтесь расстаться со своей!
Крупные хлопья снега закружились в воздухе.
Каждый раз, когда лезвие тупилось, а запёкшаяся кровь делала меч непригодным для использования, он забирал клинок у сражённого врага и продолжал рубить. Это было не то фехтование, предназначенное лишь для зрелищных поединков перед дворцом в прошлом, а техника убийства, которую юноша отточил после долгих изысканий и упорного труда ради того, чтобы выжить.
Среди снежинок, что окрашивались в красный и таяли, ещё не коснувшись земли, юноша делом доказал правдивость своих слов.
Все наёмные убийцы были до единого истреблены юношей.
На погружённой в сумрак равнине под сенью плотных облаков тела были навалены друг на друга подобно вещам. Он и сам был покрыт ранами с ног до головы, а затем опустился на колени. Он чувствовал, как непрестанно пульсируют раны по всему телу, а его сбивчивое дыхание было настолько горячим, что могло растопить падающий снег. Он с усмешкой отнёсся к тому факту, что в его теле течёт столь обжигающая кровь. Но забавнее всего было то, что он не пожелал покорно смириться и ждать смерти.
Не убивая, невозможно было выжить, а смерть означала поражение. Поэтому он убивал. Но что теперь?
Идти было некуда, положиться не на кого. Даже если он выживёт, он ясно осознавал, что впереди ждёт лишь беспросветная тьма. Зачем же он убил их всех?
Неужели он, будучи тайцзы, не пожелал отдавать свою жизнь этим ничтожествам? Иначе мог бы просто покончить с собой прямо здесь. Или же он не хотел потакать желаниям тех наложниц и братьев, что только и знали, как бороться за власть? — Но ведь стоит умереть, и всё это перестанет иметь значение, не так ли?
Так ради чего же он это делал?
— Я хочу жить, — должно быть, именно эта мысль владела им тогда.
Ему стало смешно от мысли, что и он чего-то не понимает. Стоило ему рассмеяться, как изо рта хлынула алая жидкость. С негромким кашлем мёрзлая земля, ожидавшая прихода весны, вновь окрасилась киноварью. Рана в животе оказалась серьёзнее, чем он предполагал.
Среди последнего подтаявшего снега уходящего года юноша, когда-то носивший высокий титул тайцзы, лежал в луже разбавленной крови, перемешанной с белым снегом.
Напоследок он увидел лишь, как в пелене чистого белого снега кто-то постепенно приближается, и сознание покинуло его.
Он и не подозревал, что всё последующее станет лишь началом подлинного ада.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
