Лю-гуйфэй, склонив голову, смотрела на Мо Цзинци. Постепенно на её лице проступила насмешливая улыбка.
— Почему ты так поступил? Это я хочу спросить у Императора. Раз Император уже назначил моего Хуан-эр Тайцзы, почему вы всё ещё хотите передать трон Лю-хуанцзы? Поступая так, на что Император обрекает меня и Тайцзы?
В глазах Мо Цзинци мелькнула печаль и холод.
— Кажется, за эти годы Чжэнь слишком сильно тебя баловал. Поэтому ты позабыла одну истину.
— Какую истину? — Лю-гуйфэй нахмурилась.
— Гром, дождь и роса, всё есть милость государя1, — произнес Мо Цзинци. — Трон принадлежит Чжэнь. Кому Чжэнь пожелаем его передать, тому и передадим. Кого Чжэнь угодно сделать Тайцзы, того и сделаем. То, что Чжэнь хотим дать, вы не смеете отвергать. А то, чего Чжэнь не хочет вам давать, вы не смеете требовать!
Лю-гуйфэй замерла, и на её холодном, прекрасном лице отразилось недовольство. Она была высокомерна, кроме Мо Сюяо, она привыкла смотреть свысока на всех, включая Мо Цзинци, правителя целого государства.
— Что Император хочет этим сказать?
Мо Цзинци мрачно усмехнулся.
— Что я хочу сказать… А то… что даже если ты убьешь Лю-хуанцзы, Чжэнь всё равно сможет передать трон кому-то другому. Даже если ты убьешь всех сыновей Чжэнь, Чжэнь сможет передать власть кому-то из императорского рода. Что же касается твоего Тайцзы… забудь об этом.
— Почему ты так поступаешь? — Лю-гуйфэй пристально смотрела на Мо Цзинци, на её прекрасном лице застыло непонимание.
Она смотрела на него так, словно он совершил нечто совершенно непостижимое. Мо Цзинци громко расхохотался, но из-за невыносимой боли в груди его смех звучал прерывисто и жалко.
— Почему? Скоро… совсем скоро ты узнаешь, почему. Все эти годы Чжэнь относился к тебе более чем щедро, но как ты отплатила Чжэнь? Неужели ты действительно думала, что терпение Чжэнь безгранично? Ха-ха… Ты хочешь, чтобы Тайцзы взошел на престол? Неужели ради него самого? Тебе нужен Мо Сюяо… Мечтай! Даже если Чжэнь умрет… ты отправишься вслед за Чжэнь!
— Что ты имеешь в виду? — вскричала в гневе и испуге Лю-гуйфэй.
Разумеется, она прекрасно поняла, что имел в виду Мо Цзинци. Хотя в Великом Чу обычай погребения заживо вместе с императором не был распространен, в истории случались примеры, когда правители перед смертью приказывали своим любимым молодым наложницам следовать за ними в могилу. Она просто не могла поверить, что Мо Цзинци решится на такое. И, конечно, она ни за что не желала принимать подобную судьбу. У неё оставалось еще столько дел, она должна была завоевать любовь Мо Сюяо, должна была стать Дин-ванфэй. Как она могла пойти в могилу вслед за Мо Цзинци?
Мо Цзинци лишь усмехнулся, закрыл глаза и перестал говорить.
Это еще больше убедило Лю-гуйфэй в её догадках. Её лицо побледнело, а мысли лихорадочно заработали. Спустя мгновение она внезапно развернулась и поспешно бросилась вон из покоев, столкнувшись в дверях с Императрицей и остальными, кто поспешил сюда, получив известия.
Императрица нахмурилась.
—Лю-Гуйфэй, что вы делаете?
У Лю-гуйфэй не было времени на разговоры. Она лишь взглянула на Императрицу и, не проронив ни слова, выбежала из дворца. Императрица, недовольно поджав губы, не стала с ней спорить и вместе со свитой вошла в спальные покои.
Весть о том, что дни Императора сочтены, разлетелась мгновенно. Не прошло и получаса, как в покоях императора собрались члены императорского рода, высокопоставленные наложницы, хуанцзы и гунчжу. Прежде пустой зал, теперь был заполнен людьми, стоявшими на коленях. Пригласили даже таких почтенных старцев, как Да-чжан гунчжу и Хуа-гогун, а также Мо Сюяо и Е Ли, чье положение в данный момент было весьма щекотливым и странным. Однако, в отличие от рыдающих на коленях принцев и ванъе, Мо Сюяо стоял рядом с Е Ли и Да-чжан гунчжу, облаченный в простые белые одежды, с рассыпанными по плечам седыми волосами. На его лице не было и тени той скорби. истинной или притворной, что читалась в облике остальных.
После долгих дней мучительной борьбы, когда смерть наконец подошла вплотную, Мо Цзинци обрел некое спокойствие. Он открыл глаза под звуки всхлипов и причитаний и сразу же увидел самого заметного в толпе человека — Мо Сюяо.
— Чжэнь знал, что ты всё же придешь проводить Чжэнь в последний путь, — слабо улыбнулся он.
Мо Сюяо лишь вскинул бровь и промолчал.
Тайхоу, сидевшая у изголовья кровати, горестно вскрикнула. Она подалась вперед, схватила руку Мо Цзинци и, обливаясь слезами, произнесла.
— Хуан-эр, что ты хочешь сказать своей Мухоу?
Мо Цзинци одарил Тайхоу странной улыбкой. Его взгляд скользнул мимо неё к стоящим неподалеку Мо Цзинли и Императрице. Лю-гуйфэй так и не появилась после своего бегства, но сейчас его не заботило, где она. В конце концов его взор перешел с чэнсяна Лю на коленопреклоненных хуанцзы и гунчжу.
— Чанлэ…
Среди присутствующих детей императора гунчжу Чанлэ не было. С самого её детства Мо Цзинци очень любил эту дочь. И не только потому, что она была дини, но и за её ум, живость и чуткость. Даже при всей его любви к Лю-гуйфэй, рожденная той гунчжу Чжэньнин всегда стояла в его сердце на втором месте после гунчжу Чанлэ. Но при этом именно с ней он поступил суровее всего, лишь потому, что она была дочерью Императрицы и внучкой семьи Хуа, которую он опасался. Поэтому он не мог позволить ей остаться в столице.
Услышав, как Мо Цзинци зовет дочь по имени, Императрица с печалью отвернулась. На старческом лице Хуа-гогуна дернулась жилка, но он так ничего и не сказал. Мо Сяобао стоял рядом с отцом и матерью. Хотя он не до конца понимал суть происходящего, он чувствовал общую атмосферу скорби и торжественности. Он поднял голову и посмотрел на Мо Сюяо и Е Ли, но не стал рассказывать о том, как поживает гунчжу Чанлэ в Личэне.
В конце концов Тайхоу вздохнула и, погладив руку Мо Цзинци, произнесла.
— Император, вы забыли? Чанлэ-ятоу не повезло, она пропала в Наньчжао.
Мо Цзинци закрыл глаза, словно не слыша слов Тайхоу. Все присутствующие, за исключением троих из дома Дин-вана, которых это не касалось, и совсем юных, несмышленых хуанцзы и гунчжу, с тревогой смотрели на мужчину на ложе, который казался совсем немощным. Даже будучи настолько слабым, что он не мог поднять руки, он всё еще мог вершить судьбы большинства из них.
— Императрица… — спустя долгое время позвал Мо Цзинци.
Услышав это, Императрица подошла ближе.
— Император, каковы будут ваши распоряжения?
У Мо Цзинци уже не осталось сил говорить громко. Он едва заметно взглянул на Тайхоу. Та, с явным недовольством, поднялась, уступая место Императрице, и с обиженным видом встала в стороне.
Императрица села у края ложа и спокойно посмотрела на Мо Цзинци.
— Что Император хочет сказать мне?
Мо Цзинци с трудом поднял руку и вытащил из-под подушки свиток ярко-желтого шелка. Он с усилием вложил его в руки Императрицы и прохрипел.
— По… посмертный указ.
При этих словах взгляды всех присутствующих сузились и приковались к желтому шелку в руках Императрицы. Никто не знал, когда Мо Цзинци успел написать этот указ и когда спрятал его под подушку.
— Да-чжан гунчжу… Хуа-гогун… Дин-ван… станут свидетелями… Императрица… зачитай указ… — прерывисто произносил Мо Цзинци.
Услышав это, Мо Сюяо с интересом вскинул брови и усмехнулся.
— Хорошо, Бэньван обещает, что Императрица сможет беспрепятственно зачитать указ до конца.
Да-чжан гунчжу тоже кивнула.
— Император, можете быть спокойны.
— Старый слуга повинуется, — отозвался Хуа-гогун.
Мо Цзинци облегченно выдохнул, словно завершил великое дело, и лицо его стало еще более серым. Он сухо бросил остальным.
— Уходите… Мы хотим побыть одни…
Все замялись, не зная, стоит ли им действительно удалиться.
Ли-ван Мо Цзинли с мрачным видом уставился на Мо Цзинци и, наконец, шагнув вперед, спросил.
— Где ребенок?
Мо Цзинци посмотрел на него и тихо рассмеялся.
— Бэньван спрашивает тебя, где ребенок? — сурово выкрикнул Мо Цзинли.
Мо Цзинци лишь улыбался, не проронив ни слова, а из его рта густым потоком начала сочиться кровь.
— Мо Цзинци… — Мо Цзинли не сдержался и хотел схватить его за ворот одежды, но Тайхоу поспешно преградила ему путь.
— Ли-эр, что ты делаешь?
В этот момент в Императоре едва теплилась жизнь. Если бы Мо Цзинли так дернул его, и тот испустил бы дух, то, какова бы ни была истинная причина смерти, Мо Цзинли не избежал бы обвинения в убийстве государя.
Ли-ван и сам понимал, что погорячился, но все последние дни он не щадил сил, пытаясь отыскать след своего единственного сына, и всё тщетно. Если Мо Цзинци действительно умрет, последняя ниточка оборвется навсегда.
— Неужели Ли-ван не видит? Император Великого Чу совершенно точно уже не в силах вымолвить ни слова, — с улыбкой произнес Мо Сюяо.
Хотя сохранять улыбку, когда кончина правителя государства была столь близка, было весьма неучтиво, из-за высокого положения Мо Сюяо никто не осмелился упрекнуть его в нарушении приличий.
Мо Цзинци неподвижно лежал на кровати. Кровь, сочившаяся из его рта, уже окрасила постель у шеи и одежду в темно-красный цвет. Его взор был неотрывно прикован к лицу Мо Цзинли, а на губах застыла странная улыбка. Неизвестно почему, но при виде этой улыбки Мо Цзинли лишь чувствовал, как по его сердцу волна за волной пробегает холод.
_________________________________________
- Гром, дождь и роса — всё есть милость государя (雷霆雨露俱是君恩, léitíng yǔlù jù shì jūn’ēn) — китайская идиома, означающая, что любое действие императора, будь то награда или суровое наказание, должно восприниматься подданными с благодарностью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Лю -гуйфэй видно совсем с головой не дружит, все ещё мечтает стать Дин -ванфэй! Болезненная одержимость страшная вещь! Только вот вопрос: когда Дин-ван был инвалидом, весь израненный, отравленный, с изуродованным лицом в маске и ещё не женат на Е Ли- где была Лю -гуйфэй? Что не бегала, не лечила его, не помогала ему морально и материально?
Но самое главное -мать троих детей-и о детях не думает?