Гунчжу Чжэньнин, всхлипывая, проговорила.
— Это дворец Цюлян. Императорская бабушка запрещает мне и моим диди навещать нян-гуйфэй, поэтому Чжэньнин пришла только сейчас… Нян-гуйфэй, вы, должно быть, проголодались… — гунчжу Чжэньнин осторожно вынула из рукава завернутый в шелковый платок сверток и развернула его. Внутри лежало несколько изысканных пирожных, которые она поднесла к Лю-гуйфэй.
Лю-гуйфэй взмахнула рукой, выбивая пирожные на пол, и холодно посмотрела на гунчжу Чжэньнин.
— Дура! Какой прок от этих побрякушек? Немедленно позови своего вайцзуфу и брата во дворец, чтобы они вызволили меня отсюда! И еще, не смей называть эту старую ведьму бабушкой!
Гунчжу Чжэньнин замерла, в её глазах промелькнула боль. Она медленно опустила голову и тихо произнесла.
— Вайцзуфу… вайцзуфу и брат не желают идти во дворец. Вайцзуфу сказал… что нян-гуйфэй обидела того, кого не следовало, и семья Лю не может навлечь на себя бедствие истребления всего рода ради нян-гуйфэй. Брат… брат не хочет видеться с нян-гуйфэй и второму диди запретил…
Она всё время оставалась во дворце и не знала, что именно произошло и почему вайцзуфу и брат больше не хотят знаться с нян-гуйфэй. Она не могла их переубедить, поэтому одна, посреди ночи, тайком прокралась через большую часть императорского дворца, чтобы навестить её. Но нян-гуйфэй…
Лицо Лю-гуйфэй стало железно-синим, причудливо исказившись в тусклом свете свечи, словно у злого духа, отчего Гунчжу Чжэньнин невольно отпрянула на несколько шагов.
— Нян… нян-гуйфэй, кого же вы в конце концов оскорбили? Скажите мне, и я пойду умолять вайцзуфу и Ли-ваншу, пойду просить императорскую бабушку…
Лю-гуйфэй припала к постели и закрыла глаза. Кого она оскорбила? Одно имя промелькнуло в её сознании. Ныне в столице, кроме Мо Цзинли, лишь один человек осмелился бы так обойтись с ней. Мо Цзинли пока не тронет её, значит, это мог быть только… При мысли о такой возможности сердце Лю-гуйфэй пронзила острая боль. Всего лишь за то, что она разок обругала Е Ли, он так поступил с ней. Даже не погнушался поддержать Тайхоу, если бы за спиной той старой ведьмы, что почти открыто враждовала с Ли-ваном, никто не стоял, она бы ни за что не осмелилась так себя вести!
— Мо Сюяо! Как же ты жесток…
— Нян-гуйфэй…
Лю-гуйфэй глубоко вздохнула и, опустив взор, безучастно произнесла.
— У нян-гуйфэй скверно на душе. Подними пирожные и подай мне.
Гунчжу Чжэньнин растерялась, но поспешно подняла те несколько пирожных, что остались чистыми, и поднесла к Лю-гуйфэй. Затем она вытащила из рукава яблоко и протянула вместе с ними, сказав.
— Нян-гуйфэй, кушайте не спеша, завтра я принесу ещё. Чжэньнин снова пойдёт к вайцзуфу и брату и обязательно заставит их поскорее спасти вас.
— Нян-гуйфэй знает, что ты доброе дитя, — безучастно ответила Лю-гуйфэй.
Впервые в жизни услышав похвалу от матери, Гунчжу Чжэньнин застенчиво улыбнулась:
— Тогда… я пойду. Нян-гуйфэй, отдыхайте хорошенько. Чжэньнин навестит вас завтра.
— Принеси мазь от ран, — напомнила Лю-гуйфэй, чувствуя досаду от глупости дочери.
Та знала, что мать ранена, но принесла лишь бесполезные сладости.
— Мгм! Я поняла, — гунчжу Чжэньнин с грустью взглянула на раны на теле Лю-гуйфэй.
Она так нервничала, ведь никогда прежде не выбиралась одна глубокой ночью, что совсем забыла о лекарствах. Нужно скорее вернуться и прийти снова, раны нян-гуйфэй кажутся очень тяжелыми.
В безмолвной и мрачной глубине императорского дворца тринадцатилетняя девушка осторожно пробиралась по узким тропинкам. Павильоны, великолепные и величественные днем, беседки, причудливые горки из камней и диковинные растения в ночной тиши казались пугающими чудовищами. Наконец, добравшись до своего дворца, она с облегчением вздохнула, но внезапно чья-то рука опустилась ей на плечо, и она едва не вскрикнула от испуга.
— Это я! — низкий мужской голос еще сохранял юношескую звонкость, но в нем уже слышалась взрослая рассудительность.
Услышав знакомый голос, Гунчжу Чжэньнин поспешно прикрыла рот рукой. Унимая бешено колотящееся сердце, она обернулась к брату.
— Сяо-эр, почему ты здесь?
Пришедшим был старший сын Лю-гуйфэй, Мо Сяоюнь, лишенный титула тайцзы и ставший Цинь-ваном. Нахмурившись, Цинь-ван посмотрел на сестру и сурово произнес.
— Ты ходила к ней!
Гунчжу Чжэньнин немного побаивалась этого брата, которого сама вырастила. Теребя край одежды, она неловко пробормотала.
— Сяо-эр, она всё-таки наша родная нян-гуйфэй.
Мо Сяоюнь холодно хмыкнул.
— Родная? Когда это она считала нас родными? Ты хоть понимаешь, в каком положении сейчас находишься во дворце? Если из-за неё ты навлечешь беду на себя и младшего диди… — Цинь-ван искренне заботился о цзецзе, которая присматривала за ним с детства.
Лю-гуйфэй всегда была холодна к собственным детям, и в основном именно Гунчжу Чжэньнин, будучи на два года старше, заботилась о братьях. Теперь, став Цинь-ваном, он был вынужден жить вне дворца, и восьмилетний младший диди остался на попечении Чжэньнин.
— Неужели… неужели совсем нельзя её спасти? — осторожно спросила Гунчжу Чжэньнин.
Мо Сяоюнь горько усмехнулся.
— Ты хоть знаешь, что она натворила?
— Что? — Гунчжу Чжэньнин опешила, в глубине души она не верила, что нян-гуйфэй могла совершить нечто непростительное.
Мо Сяоюнь холодно произнес.
— Она явилась в особняк Дин-вана и угрозами пыталась заставить Дин-вана взять её в жены, а также оскорбила Дин-ванфэй. Если бы она действительно вышла за Дин-вана, будь то в качестве пинфэй или боковой фэй, что бы стало с нами? Цзецзе, ты об этом думала?
Обучаемый с малых лет Лао-дажэнем Су, Мо Сяоюнь не был глуп. Вспомнив, как нян-гуйфэй спешно покинула дворец сразу после возвращения Дин-вана в столицу, после чего покойный император возвысил нескольких принцев и наложниц, он понял, что подобные замыслы возникли у неё вовсе не после кончины отца.
Поначалу он не верил в это, но, когда своими глазами увидел, как его прекрасную и гордую матушку, пребывающую в плачевном состоянии, вышвырнули из особняка Дин-вана, а она всё не желала сдаваться, его сердце окончательно похолодело. Вайцзуфу был прав, нян-гуйфэй никогда не принимала их в расчет. Ради себя, цзецзе и младшего диди он больше не мог иметь с ней ничего общего.
— Как… как такое возможно? — гунчжу Чжэньнин потрясенно округлила глаза.
С детства живя в глубине императорского дворца, она училась по наставлениям момо, постигая Женские заповеди1 и Женские правила2. В её памяти прочно запечатлелись нормы поведения для женщин, и по любой из них поступки нян-гуйфэй, несомненно, заслуживали презрения всего мира.
Мо Сяоюнь посмотрел на неё.
— Поняла? Раз поняла, то больше не ходи к ней.
— Но… если не ходить, она ведь…
«Она умрет…», как бы ни была Гунчжу Чжэньнин не искушена в делах мира, она всё же жила в этом большом чане для окрашивания3, коим являлся императорский дворец. Она прекрасно знала, какая участь ждет женщину, брошенную в Холодный дворец (Лэнгун), тем более, когда нян-гуйфэй серьезно ранена.
Под пристальным и твердым взглядом брата Гунчжу Чжэньнин в конце концов склонила голову и прошептала едва слышно.
— Я поняла…
Увидев её согласие, Мо Сяоюнь смягчился. Зная, как тяжело цзецзе, он произнес глухим голосом.
— Цзецзе, я делаю это ради нашего блага. Чем позволять ей творить бесчинства снаружи, лучше пусть остается в Холодном дворце. Неужели ты хочешь, чтобы люди узнали, что у нас такая… нян-гуйфэй?
Мо Сяоюнь не договорил, но гунчжу Чжэньнин поняла, что он имел в виду. Она кивнула.
— Я поняла.
— Вот и хорошо. Цзецзе, ложись пораньше, мне пора уходить из дворца, — тихо сказал Мо Сяоюнь. — Хорошо присматривай за младшим диди, не давай ему безобразничать.
— Я поняла, — гунчжу Чжэньнин кивнула и с беспокойством придержала Мо Сяоюня за руку, спрашивая. — Уже так поздно, как ты выйдешь из дворца?
Время близилось к четвертой страже, ворота дворца давно были заперты. Мо Сяоюнь усмехнулся.
— Раз уж я смог войти, то и выйти сумею. Не волнуйся. Цзецзе, береги себя.
Проводив брата взглядом, Гунчжу Чжэньнин вернулась в свои покои. По пути ей не встретилось ни единой гуннюй. Поскольку родная мать не жаловала её вниманием, приставленные к ним гуннюй и тайцзяни и прежде не отличались усердием, а теперь, когда Лю-гуйфэй попала в беду, эти люди и вовсе стали открыто отлынивать от службы. Именно поэтому долгое отсутствие гунчжу Чжэньнин так никто и не заметил.
Вернувшись в свою комнату, она отыскала припрятанную про запас мазь от ран. Гунчжу Чжэньнин стиснула зубы и всё же повернулась, чтобы снова выйти наружу.
Она и сама не хотела, чтобы кто-то знал о бесстыдстве её матери. Она не была наивной, ничего не смыслящей девчонкой и прекрасно понимала, сумей Лю-гуйфэй добиться своего и попасть в особняк Дин-вана, её саму и двух её младших братьев ждала бы печальная участь. Особенно её… гунчжу, которой скоро предстояло достичь возраста цзицзи. Мать не смогла бы забрать их с собой, да и им, как хуанцзы и гунчжу, путь в особняк Дин-вана был заказан. И всё же… нельзя было допустить, чтобы мать умерла из-за того, что её раны некому лечить.
— Отдам лекарство… и сразу назад, — втайне думала гунчжу Чжэньнин.
— …Боюсь, не жилец она… — до гунчжу Чжэньнин донёсся чей-то приглушённый голос.
Она вздрогнула от испуга и поспешила укрыться за цветущими деревьями у дороги. Стоял конец месяца, тусклый серп луны прятался в тени крон, не оставляя и следа света. Медленно приближались несколько дежуривших ночью тайцзяней. Должно быть, из-за позднего часа их одолевал сон, и они решили разогнать его праздной болтовней.
— И то верно. Хоть она прежде и была любимицей в шести дворцах хоугуна4, теперь сяньди почил, а она умудрилась разгневать Тайхоу-няньнянь. Говорят, из Дворца Чжандэ пришёл приказ, непременно извести её до смерти…
— Тьфу-тьфу… прикуси язык, не ровен час, кто прознает…
— Фэн-гунгун из Дворца Чжандэ, мой названый отец, разве его слова могут быть ложью?
— Ну, раз так… Фэн-гунгун правая рука Тайхоу. Слышал, Дворец Чжандэ вновь обретает небывалую власть.
— Ещё бы… Говорят, та особа перешла дорогу Дин-вану. Эх… а про тот случай ты слышал?
Его спутник понимающе усмехнулся.
— Как же не слышать? Боюсь, об этом уже судачат и во дворце, и за его стенами. Просто из опасения за честь императорской семьи никто не смеет болтать в открытую. Все знают, что Дин-ван предан своей Ванфэй, за столько лет у него даже тунфан5 не было, а тут такое дело…
— Прежде она всегда казалась холодной, точно иней, кто бы мог подумать, что на самом деле она…
Дальнейшие слова были столь грязными, что их невыносимо было слушать. К счастью, оба тайцзяня вскоре скрылись из виду.
В тусклом лунном свете хрупкая девушка с мертвенно-бледным лицом смотрела на опустевшую тропинку, мелко дрожа всем телом.
____________________________________________-
- Женские заповеди (女诫, nǚjiè) — канонический текст, устанавливающий правила поведения и моральные нормы для женщин. ↩︎
- Женские правила (女则, nǚzé) — свод наставлений для женщин о добродетели и этикете. ↩︎
- Большой чан для окрашивания (大染缸, dàrǎngāng) — метафора для среды, которая неизбежно меняет или портит человека (здесь: коварная атмосфера императорского двора). ↩︎
- шесть дворцов хоугуна (六宫, liùgōng) — иносказательное обозначение всех обитательниц императорского гарема. ↩︎
- тунфан (通房, tōngfáng) — служанка, допущенная в опочивальню господина и имеющая статус ниже наложницы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
