С характером Мо Цзинли, как бы он смог стерпеть подобную дерзость и вызов своей власти? Так что на этом банкете в особняке Шэчжэнвана Чжан Байвань, который сам не пожелал торжественно войти с пригласительным билетом, предстал перед всеми под конвоем.
Мо Цзинли безразлично окинул взглядом стоящего на коленях грузного мужчину средних лет и холодно усмехнулся.
— Лаое Чжан, вас действительно трудно пригласить.
С горьким выражением на лице Чжан Байвань с трепетом произнес.
— Ванъе, пощадите, этот ничтожный не осмелился бы. Этому ничтожному действительно нездоровится, поэтому и… прошу ванъе о снисхождении.
— Нездоровится? — переспросил Мо Цзинли. — Вот как? В моем особняке как раз есть несколько таи с хорошим мастерством. Почему бы им не проверить ваш пульс? Заодно избавят вас от корня болезни.
— Не… не нужно… — Чжан Байвань побледнел, и в этот момент он и вправду выглядел больным.
Вот только, как он мог позволить таи из особняка Ли-вана проверять свой пульс? Даже если бы он действительно страдал от неизлечимого недуга, после осмотра таи Ли-вана он наверняка оказался бы совершенно здоровым. К тому же, все понимали, что слова о нездоровье были лишь предлогом.
— Дерзость! — лицо Мо Цзинли потемнело, и он с силой ударил ладонью по подлокотнику.
Тяжелый звук заставил сердца всех присутствующих содрогнуться. Тучное тело Чжан Байваня затряслось, а лицо от страха стало землистого цвета.
— Я оказал вам честь, а вы ею пренебрегли. Неужели вы думаете, что я стал мягкосердечным? — зловеще проговорил Мо Цзинли и взмахнул рукой. — Выволоките его вон и всыпьте пятьдесят палок. Уверен, здоровье Лаое Чжана очень быстро поправится.
Пятьдесят палок. Если по-настоящему ударить человека вроде Чжан Байваня, не владеющего боевыми искусствами и уже не молодого, его можно будет сразу выносить ногами вперед. Даже если слуги особняка Ли-вана проявят милосердие, он лишится жизни процентов на семьдесят-восемьдесят. Было очевидно, что Ли-ван вознамерился полностью поглотить все имущество семьи Чжан. Сердца присутствующих затрепетали, они невольно порадовались, что не совершили подобной глупости.
Стражи не дали Чжан Байваню возможности молить о пощаде, они заткнули ему рот и вытащили наружу. Вскоре из-за дверей донеслись тяжелые звуки ударов и приглушенные стоны боли Чжан Байваня. Очевидно, Мо Цзинли хотел «убить курицу, чтобы запугать обезьяну1».
— Шэчжэнван, — среди охватившей всех тревоги и душевных терзаний в зале раздался чистый и глубокий голос.
Все посмотрели в сторону звука и увидели гунцзы одетого в белое, который неспешно поднялся и со спокойным видом произнес.
— Ванъе вскоре выступает в поход, стоит ли принимать так близко к сердцу поведение невежественного простолюдина? Прошу ванъе трижды подумать.
Мо Цзинли приподнял бровь и с нечитаемым выражением лица посмотрел на Е Ли.
— Чу-гунцзы хочет за него заступиться?
Е Ли с улыбкой ответила.
— Ваш покорный слуга просит не за Лаое Чжана, а лишь о том… Северный поход Ванъе затеян ради основ Великого Чу. Если убить Чжан Байваня сейчас, боюсь, это нанесет вред репутации Ванъе.
— Любопытно.
Действия Мо Цзинли изначально были направлены на то, чтобы припугнуть остальных, он не собирался по-настоящему лишать Чжан Байваня жизни. По крайней мере, тот должен был уйти из особняка Шэчжэнвана живым. Услышав слова Е Ли, Мо Цзинли поднял руку, приказывая слуге выйти и остановить экзекуцию.
Вскоре Чжан Байваня притащили обратно и снова бросили на пол. Несмотря на заступничество Е Ли, он успел получить около двадцати ударов, и полы его одежды на спине уже пропитались кровью.
Мо Цзинли холодно посмотрел на человека, который не мог даже приподняться, и сказал Е Ли.
— Мой поход на север нацелен на возвращение утраченных земель Великого Чу. Сейчас я лишь от имени Императорского двора заимствую немного денег у народа, а этот Чжан Байвань посмел раз за разом уклоняться. Разве Чу-гунцзы считает, что такой человек не заслуживает порки?
Е Ли бесстрастно ответила.
— Такого человека, разумеется, следует наказать. Однако, казнить того, кого не наставляли, значит проявлять жестокость, требовать успеха, не предупредив, значит проявлять тиранию2. Всем известно, что Лаое Чжан дорожит богатством превыше жизни, и временное помрачение рассудка было неизбежно. Теперь, когда он получил урок, полагаю, Лаое Чжан больше не разочарует Ванъе.
— Вот как? — Мо Цзинли вскинул бровь и посмотрел на Чжан Байваня.
Чжан Байвань, сумевший сколотить огромное состояние, отнюдь не был глупцом. Он прекрасно понимал, что мгновение назад едва не лишился жизни. Если бы не слова этого Чу-гунцзы, еще немного, и он превратился бы в мертвеца. Заметив на себе взгляд Мо Цзинли, он часто закивал.
— Этот гунцзы прав… этот ничтожный был в помрачении, молю Ванъе о прощении. Этот ничтожный готов пожертвовать пятьсот тысяч дань зерна на нужды армии.
Снабжение армии означало безвозмездную передачу, без возврата. Хотя Мо Цзинли и так не собирался ничего возвращать, подобное слово звучало приятнее, чем «заем». Однако…
— Пятьсот тысяч?
Пятьсот тысяч дань зерна казались огромным количеством, но для жалованья многотысячному войску этого не хватило бы и на месяц. Мо Цзинли, разумеется, не был удовлетворен. Сердце Чжан Байваня дрогнуло, и он с плачевным видом выдохнул.
— Миллион… миллион дань…
Мо Цзинли хмыкнул и улыбнулся.
— В таком случае, мне стоит поблагодарить Лаое Чжана за столь благородный поступок. Кроме того, боюсь, Лаое Чжану придется взять на себя заботу о провианте для армии на поздних этапах похода. Разумеется… Императорский двор закупит его у вас по высокой цене. Что скажете?
Что еще оставалось Чжан Байваню, кроме как кивнуть? Он отлично понимал, что не стоит ждать от Мо Цзинли никакой «высокой цены». Скорее всего, он не получит денег даже по обычной стоимости, и в итоге ему придется доплачивать из своего кармана. Хорошо, если после окончания войны у семьи Чжан останутся хоть какие-то крохи.
Имея перед глазами пример Чжан Байваня, остальные богатые купцы стали гораздо сообразительнее. Не дожидаясь, пока Мо Цзинли заговорит, они наперебой начали предлагать деньги и припасы, причем большая часть передавалась в дар. Хотя в душе эти люди наверняка проклинали предков Мо Цзинли до восьмого колена, внешне им приходилось подобострастно улыбаться. Они боялись, что при малейшем гневе ванъе им не удастся выйти из особняка Ли-вана живыми.
Спустя некоторое время Е Ли провела в уме грубый подсчет, сумма серебра, которую присутствующие были вынуждены пожертвовать, достигла пяти-шести миллионов лян, не считая бесчисленного множества других ресурсов. Получив столь богатую добычу, Мо Цзинли заметно смягчился. Е Ли тоже проявила благоразумие и пожертвовала пятьдесят тысяч лян серебра. Хотя Мо Цзинли был слегка недоволен, но подумал, что Чу Цзюньвэй находится вдали от дома, и пятьдесят тысяч лян, это уже знак большого уважения. К тому же недавнее заступничество Чу Цзюньвэя дало Мо Цзинли возможность изящно закончить сцену с Чжан Байванем, поэтому он почувствовал к нему некоторую симпатию и не стал придираться. Разумеется, эти пятьдесят тысяч в итоге отдал Линь-сяньшэн, сидевший рядом с Е Ли. Линь-сяньшэн, потерявший за один визит на банкет четыреста пятьдесят тысяч лян, так страдал, что его лицо почти позеленело. Все присутствующие знали, что эти деньги «пирожок с мясом, брошенный в собаку, уйдет и не вернется3». К счастью, Цзяннань издревле была краем изобилия, и, хотя купцы понесли большие убытки, они могли это выдержать. Будь это в землях Наньчжао или Силина, люди подняли бы восстание еще до того, как Мо Цзинли выступил бы в поход.
Получив желаемое, Мо Цзинли потерял интерес к еде и вину. Осушив чашу, он поднялся и ушел. Присутствующие на самом деле ели с тяжелым сердцем, но никто не решался уйти сразу. Если ты уходишь вслед за Ли-ваном, не демонстрируешь ли ты тем самым свое недовольство? С древних времен в сознании людей укоренилась мысль, что бедному не тягаться с богатым, а богатому — с чиновником4. Пока жизнь еще теплится, простые подданные не склонны легко становиться врагами Императорского двора.
Поэтому все рассеянно наблюдали за тем, как «песни и пляски возвещают о мире5», в то время как в душе каждый оплакивал утраченное богатство. Единственным спокойным человеком здесь была, пожалуй, Е Ли. Хотя Мо Цзинли ушел, Е Ин и маленький Император остались на пиру. В конце концов, на банкете в особняке Шэчжэнвана должен был присутствовать хотя бы один хозяин. Но нынешнее обличие Е Ли не подходило для разговоров с Е Ин. Спокойным взглядом скользнув по Мо Суюню, который замер в кресле, Е Ли едва заметно улыбнулась.
— Почему Император сегодня оказался в особняке Шэчжэнвана? — с некоторым удивлением спросила Е Ли.
Сидевший рядом Линь-сяньшэн поспешно прошептал.
— Слышал, Шэчжэнван поссорился с Тахуантайхоу. Говорят, он обвинил её в женской мягкосердечности и в том, что она совершенно не умеет воспитывать Императора. Он решил забрать его к себе, чтобы наставлять лично.
— Лично наставлять? — на самом деле Мо Цзинли, скорее всего, просто хотел запугать маленького Императора.
К тому же, обвиняя Тайхуантайхоу в женской мягкосердечности, Мо Цзинли, вероятно, забыл, что и сам был воспитан той же женщиной.
— И то правда. Эх… Нелегко рождаться в императорской семье, — Линь-сяньшэн взглянул на безучастного маленького Императора на возвышении и сокрушенно покачал головой. Даже дурак бы понял, что этот ребенок лишь марионетка, которую не подпереть6. Перед Ли-ваном он и вовсе был тих, словно цикада на морозе, похоже, Ли-ван обходится с маленьким императором не слишком ласково. Пока тот оставался в императорском дворце под присмотром Тайхуантайхоу и Тайхоу, было еще куда ни шло, но теперь, когда он находится в особняке Ли-вана, неизвестно, сколько он еще проживет.
Е Ли, опустив глаза, задумалась, а затем мельком взглянула на стоящего за спиной Вэй Линя. Вэй Линь шагнул вперед и склонился, ожидая приказа, Е Ли что-то тихо прошептала ему на ухо. Вэй Линь молча кивнул и вернулся на свое место. Линь-сяньшэн с любопытством посмотрел на двух шивэй позади Е Ли, и этот Чу-гунцзы показался ему еще более таинственным и непостижимым.
— Чу-гунцзы, — Чжан Байвань с мертвенно-бледным лицом подошел к ней и заискивающе улыбнулся. — Благодарю вас, Чу-гунцзы, за то, что только что замолвили за меня доброе словечко перед Шэчжэнваном.
Поскольку Чжан Байвань только что разгневал Мо Цзинли, никто из присутствующих не смел и слова ему сказать, да и прежде он не пользовался особой любовью окружающих. В противном случае, даже если бы он тогда и совершил оплошность по глупости, кто-нибудь обязательно бы его предостерег. Большинство собравшихся просто использовали его как камешек для прощупывания дороги7. Банкет еще не закончился, и Чжан Байвань, терзаемый болью от ран, не смел откланяться, он сидел в углу, являя собой довольно жалкое зрелище. И лишь теперь он, превозмогая себя, решился подойти к Е Ли, чтобы выразить благодарность.
Е Ли мягко улыбнулась и кивнула.
— Лаое Чжан, не стоит благодарности, мне это не составило никакого труда.
Чжан Байвань горько усмехнулся.
— Для гунцзы это пустяк, а для меня, старика, это стало спасением жизни. Если в будущем у Чу-гунцзы найдутся для меня какие-либо поручения, я, старик, приложу все силы.
Е Ли про себя усмехнулась, этот Чжан Байвань вовсе не был так уж глуп. Впрочем, подобные обещания стоило делить на два, человек с таким характером, как у него, ценящий богатство больше жизни, вряд ли внезапно изменится из-за одной лишь взбучки.
— Что вы, Лаое Чжан, не стоит быть столь официальным.
Чжан Байвань покосился на стоящего рядом Линь-сяньшэна и заискивающе улыбнулся.
— Если у Чу-гунцзы найдется время, я бы хотел в другой день устроить скромный обед в вашу честь и прошу вас оказать мне честь своим присутствием.
Е Ли на мгновение задумалась и ответила с улыбкой.
— В таком случае, в назначенный день я обременю Лаое Чжана своим визитом.
Увидев, что Е Ли согласилась, Чжан Байвань с довольным видом вернулся на свое место.
Линь-сяньшэн посмотрел ему вслед и невольно рассмеялся.
— Не ожидал, что этот Чжан Байвань станет таким щедрым после побоев. Боюсь, за многие годы Чу-гунцзы стал первым, кого он пригласил на обед по доброй воле.
Е Ли спокойно ответила.
— Сяньшэн Линь шутит.
Линь-сяньшэн покачал головой.
— Этот Чжан Байвань из тех, кто не встанет рано, если не видит выгоды. Так что Чу-гунцзы лучше быть осторожнее.
Е Ли кивнула, благодаря Линь-сяньшэна за предупреждение. Хотя у Линь-сяньшэна и могли быть свои скрытые мотивы, это предостережение все же было актом доброй воли. В этом мире редко случается бескорыстная доброта.
Чжан Байвань был известной личностью в городе Нанкин, и Е Ли, разумеется, кое-что о нем знала. Сказать, что он был благодарен за спасение жизни, было бы правдой, но вероятнее всего, он просто надеялся на сближение с семьей Чу.
Линь-сяньшэн на мгновение задумался и, глядя на Е Ли, тихо усмехнулся.
— Я слышал, что у Чжан Байваня есть дочь, чье имя еще не вписано в брачный контракт и которая все еще ждет суженого в своих покоях…
Хотя он не договорил, Е Ли уже поняла, на что он намекает.
На самом деле, после сегодняшней встречи с Е Ли, подобные мысли возникли у многих. В конце концов, хотя Чу Цзюньвэй и принадлежал лишь к боковой ветви семьи Чу, его происхождение было недосягаемым для торговцев, на которых смотрели свысока. К тому же Чу-гунцзы был красив и обладал безупречными манерами, а сам Ли-ван, казалось, выказывал ему особое почтение. Не говоря уже о тысячах неразрывных нитей, связывающих семью Чу и семью Сюй. Столь завидный жених, естественно, стал предметом мечтаний. Даже сам Линь-сяньшэн не был исключением, но, к несчастью, его старшая дочь вышла замуж несколько лет назад, а младшей не исполнилось и десяти лет. Ему оставалось лишь хватать себя за запястья и горестно вздыхать8.
Услышав слова Линь-сяньшэна, Е Ли невольно опешила, лишившись дара речи. Ей и в голову не приходили подобные мысли. В конце концов, как бы искусно она ни притворялась мужчиной, в глубине души она оставалась женщиной, а ни одной женщине не придет в голову, что кто-то захочет выдать за нее свою дочь. Но теперь, услышав это от Линь-сяньшэна… Е Ли обернулась и посмотрела на Чжо Цзина и Вэй Линя.
У обоих были странные выражения лиц. Спустя долгое время Вэй Линь медленно проговорил.
— Гунцзы обладает выдающимся обликом и несравненной красотой, так что вы, несомненно, стали желанным избранником для многих родителей.
Неужели ванъе придется остерегаться не только мужчин, но и женщин? Вэй Линь и Чжо Цзин втайне посочувствовали своему господину.
Е Ли беспомощно покачала головой и с улыбкой ответила.
— Благодарю за предупреждение, Линь-сяньшэн, я все понял.
Линь-сяньшэн усмехнулся и, прикрыв рот рукой, понизил голос.
— Я лишь обмолвился словом. Говорят, что лучше разрушить храм, чем расстроить брак9, но дочь этого Чжан Байваня… Хе-хе… Советую гунцзы все хорошенько обдумать.
В дальнем углу Чжан Байвань, очевидно, заметил, что Линь-сяньшэн может говорить о его семье, и свирепо на него уставился. Линь-сяньшэн, не обращая внимания, продолжал прикладываться к вину, а Е Ли, виновато покачав головой, подняла кубок в сторону Чжан Байваня.
Присутствующие были немало удивлены, увидев это. Никто не ожидал, что Чу-гунцзы выкажет такое расположение этому жадному и скупому Чжан Байваню.
________________________________________________________________
- Убить курицу, чтобы запугать обезьяну (杀鸡给猴看, shā jī gěi hóu kàn) — китайская идиома, означающая наказание одного в назидание остальным. ↩︎
- Казнить того, кого не наставляли — значит проявлять жестокость; требовать успеха, не предупредив — значит проявлять тиранию (不教而杀谓之虐，不戒是成谓之暴, bù jiào ér shā wèi zhī nüè, bù jiè shì chéng wèi zhī bào) — цитата из «Лунь юй» Конфуция. ↩︎
- Пирожок с мясом, брошенный в собаку: уйдет и не вернется (肉包子打狗，有去无回, ròu bāo zi dǎ gǒu, yǒu qù wú huí) — идиома, означающая нечто, ушедшее безвозвратно. ↩︎
- Бедному не тягаться с богатым, а богатому — с чиновником (穷不与富斗，富不与官争, qióng bù yǔ fù dòu, fù bù yǔ guān zhēng) — китайская поговорка, отражающая социальную иерархию. ↩︎
- Песни и пляски возвещают о мире (歌舞升平, gē wǔ shēng píng) — чэньюй, описывающий внешнюю обстановку спокойствия и процветания ↩︎
- марионетка, которую не подпереть (扶不起的傀儡, fú bù qǐ de kuǐ lěi) — о человеке, которому невозможно помочь в силу его собственной слабости или безнадежности. ↩︎
- камешек для прощупывания дороги (探路的石子, tàn lù de shí zi) — использовать кого-то для проверки реакции или опасности. ↩︎
- хватать себя за запястья и вздыхать (扼腕歎息, è wàn tàn xī) — выражать глубокое сожаление или негодование. ↩︎
- лучше разрушить храм, чем расстроить брак (寧拆一座廟，不毀一樁婚, níng chāi yī zuò miào, bù huǐ yī zhuāng hūn) — о важности сохранения брачных союзов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
