Я потянула её за рукав, предлагая поискать еще, но она остановила меня и сказала, что пора возвращаться домой к обеду.
«Что ж, ладно, — подумала я, — можно поискать и завтра».
На следующий день отец и старшая сестра повезли меня в даосскую обитель навестить матушку. Она и впрямь была очень слаба здоровьем. Увидев меня, матушка горько расплакалась.
Сестра, глядя на её слезы, тоже заплакала.
Отец посмотрел на них обеих, и у него тоже покраснели глаза.
Я рассудила, что негоже мне одной оставаться в стороне с сухими глазами, а потому тоже залилась слезами.
Мы обнялись и плакали все вместе — в конце концов, в дружной семье всё должно делиться поровну, даже слезы.
Выплакавшись, отец, должно быть, решил, что с печалью на сегодня покончено. Он принялся увлеченно рассказывать нам о своей службе на заставах у далеких границ, а сестра делилась домашними новостями. Я же помалкивала, боясь, что мои рассказы о дворцовой жизни снова доведут их до слез.
Матушка сильно хворала, но почему-то наотрез отказывалась возвращаться из обители в родной дом — бог весть почему.
Сестре оставалось лишь строго-настрого наказать няне Хэ получше приглядывать за ней, а в случае чего — немедля посылать молодого слугу в поместье Чжао.
Потекли будни. Моя жизнь теперь мало чем отличалась от дворцовой: я переписывала буддийские сутры, упражнялась в каллиграфии, читала книги. Порой, натыкаясь в свитках на что-то забавное, я по привычке порывалась рассказать об этом Чжан Цзинсину, и лишь в следующий миг с изумлением осознавала, что меня во дворец больше не вернут.
И вот наступил Праздник весны. На этот раз я наконец-то встречала Новый год в кругу семьи.
Мы забрали матушку из монастыря, развесили и взорвали множество хлопушек. Отец велел жечь их без счета, чтобы хорошенько разогнать всю накопившуюся в доме скверну и приманить удачу.
Я нарядилась в новое платье, которое сестра сшила для меня своими руками, и оно было ничуть не хуже тех роскошных нарядов, что мне давали во дворце.
Матушке тоже немного полегчало. К праздничному столу она приготовила тушеные утиные и заячьи головы — деликатес, о котором я так долго грезила.
Увидев, что отец пьет вино, я тайком отхлебнула малую капельку из его кубка. Огненное зелье так обожгло мне рот, что я принялась судорожно запивать его водой одну чашу за другой, чем несказанно рассмешила всех родных.
Наевшись досыта, мы устроились во дворе и любовались чужими фейерверками, расцвечивавшими темное небо. Я уютно привалилась к плечу сестры, а она шутливо щекотала меня.
Пошел снег. Снег у нас дома такой красивый… Он падает медленно-медленно, и на душе совсем не холодно.
Я тихонько вздохнула:
— Если бы А-Цин была здесь, мы бы обязательно поиграли с ней в снежки.
Улыбка застыла на лице старшей сестры, но лишь на миг. Она тут же снова улыбнулась и пообещала, что завтра обязательно поиграет со мной.
Я изо всех сил закивала головой, и мы сговорились, что тот, кто проиграет, весь день не будет есть мэйхуабин.
Отец с матушкой, прижавшись друг к другу, с улыбкой смотрели на нас. Вот это и был настоящий Новый год.
Матушка так и не пережила ту зиму. Ничего нельзя было поделать — её тело было слишком слабым.
Сестра рыдала до изнеможения, припав к её постели. Я стояла позади сестры и смотрела на матушку — казалось, у неё не осталось сил даже на то, чтобы просто открыть глаза.
Я спросила матушку:
— Мы теперь больше никогда не увидимся?
Матушка ничего не ответила, лишь из уголка её глаза покатилась одинокая слезинка.
Она коснулась моей руки своей худой, слабой ладонью, и её дыхание прервалось.
Сестра плакала так горько, я никогда не видела её такой. А отец словно постарел на десять лет за одну ночь.
На самом деле в рождении, старости, болезнях и смерти нет ничего необычного. Во дворец каждый день кто-то заболевал или умирал, и никто так сильно не убивался.
Я видела однажды, как служанка пыталась соблазнить Чжан Цзинсина. Вдовствующая императрица прознала об этом, и несчастную подвергли публичному наказанию палками с обнажением1 у ворот дворца Цынин. Все служанки стояли там и смотрели, как её тело окрашивается кровью, но никто из них не горевал.
И когда я сама едва не умерла тогда, мне тоже не было так грустно.
Я сказала сестре:
— Всё хорошо, ведь у тебя всё еще есть мы с папой.
Должно быть, я снова ляпнула глупость, потому что после моих слов сестра и вовсе разрыдалась и лишилась чувств.
Эх, язык мой — враг мой.
Похороны матушки прошли тихо и незаметно.
В день погребения отец пил всю ночь напролет. А сестра с тех пор, как очнулась от обморока, не проронила больше ни единой слезинки.
Всё потекло своим чередом, день за днем, и вот настал день моего цзицзи2.
В саду как раз расцвели персиковые деревья. Сестра нарочно одела меня в нежно-розовое платье и сказала, что я вылитая фея цветов персика.
Я поглядела на себя в зеркало — и правда, вышло недурно.
Сестра сказала, что после обряда совершеннолетия я стала взрослой девушкой, и спросила, какие мужчины мне по душе.
Я немного подумала и ответила:
— Лишь бы относился ко мне хорошо.
В тот день к нам неожиданно пожаловал Чжан Цзинсин. Никто этого не предвидел, и перепуганные гости гурьбой повалились на колени.
Я уже давно не видела его. Он стал еще краше.
Подобрав полы платья, я подбежала к нему и с улыбкой спросила:
— Ты пришел навестить меня?
Он держался всё так же высокомерно, но на сей раз ответил. Сказал, что пришел сам, раз уж я не соизволила навестить его.
Я потянула его за руку к почетному месту, но на полпути спохватилась, выпустила его ладонь и опустилась перед ним на колени.
Он так и оторопел:
— Ты что творишь?
— Приветствую государя, — ответила я.
Сестра ведь велела мне обязательно кланяться при встрече с Чжан Цзинсином. Она повторила это столько раз, что у меня на ушах скоро мозоли выросли бы.
- Наказание палками с обнажением / Бои чжансин (剥衣杖刑 / bō yī zhàng xíng) – крайне жестокое и позорное телесное наказание в императорском Китае, при котором провинившегося прилюдно раздевали (женщин — до пояса или полностью снимая верхнее платье) и избивали тяжелыми бамбуковыми палками. Это лишало человека не только здоровья, но и всякого достоинства.
↩︎ - Обряд совершеннолетия цзицзи (及笄 / jí jī) – традиционная китайская церемония инициации для девушек, достигших 15 лет (возраста совершеннолетия). Во время обряда девичьи волосы впервые собирали в пучок и закалывали специальной шпилькой «цзи», что символизировало готовность девушки к вступлению в брак.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
