Раздался громкий возглас А-Сэня:
— Мука, яйца, тофу, восковая тыква… Господин, где вы всё это добыли? — Слышно было, как он громко сглотнул слюну.
Фу Тинъюнь поспешно подняла глаза.
И вправду!
Мешок развязали, и А-Сэнь бережно, одно за другим, выкладывал яйца на припечек.
Четыре ведра воды обошлись в четыре малые «золотые рыбки»…
Она не удержалась и выпалила:
— Сколько же серебра на это ушло?
Её лицо тут же вспыхнуло огнём от стыда.
Прежде, когда заходила речь о деньгах, она всегда использовала иносказательное слово «адуву»1, а теперь — на тебе! Чуть что увидит, сразу спрашивает, сколько стоит… Как же сильно она изменилась… Впрочем, в глубине души точила мысль: не будь её, Чжао Девятому явно не пришлось бы покупать ни воду, ни муку, ни припасы… Когда она увидела его впервые, на нём даже обуви не было… Не от бедности же… Выходит, Чжао Девятый — человек бережливый… Оттого, что он так сорил деньгами, у неё искренне больно сжималось сердце…
Чжао Девятый поджал губы, а в его глазах проскользнула улыбка — он явно изо всех сил сдерживал смех:
— А деньги на то и нужны, чтобы их тратить!
Фу Тинъюнь терпеть не могла подобных рассуждений.
Её шестнадцатый двоюродный дедушка был точно таким же: тратил всё до последнего вэня. В молодости он умел зарабатывать и считал, что жить нужно вольно и весело. А к старости накопительства за ним не водилось, привыкнуть к скудости после роскоши оказалось тяжело, и хоронили его в итоге на средства из общей казны клана.
Она поневоле тихо пробормотала:
— А если человек ещё жив, а серебро уже закончилось — как тогда быть?
Чжао Девятый от неожиданности остолбенел, а затем громко расхохотался.
Его брови расправились, глаза заблистали — такой искренней, открытой радости она у него ещё никогда не видела.
Фу Тинъюнь изумлённо вытаращила глаза.
— Насчёт воды в дорогу у меня свой расчёт, — с улыбкой проговорил он. — Мы покинем Лицзяо завтра на закате. Ступай собирайся, а ты, А-Сэнь, готовь еду!
А-Сэнь восторженно откликнулся: «Есть!», принявшись доставать привезённые Чжао Девятым припасы одно за другим.
Чжао Девятый уже поворачивался к Фу Тинъюнь:
— Ты ведь говорила, что у тебя всё тело чешется? Иди скорее умойся да приведи себя в порядок. — И добавил утешительно: — Вот доберёмся до Сианьской управы, и всё наладится!
Откуда он узнал, что у неё всё чешется?
Проведя столько дней в духоте и пыли дороги, Фу Тинъюнь сильно пострадала от потницы. Ей не хотелось, чтобы он счёл её избалованной девицей, поэтому она чесалась, только когда никого не было рядом. Кто бы мог подумать, что он всё заметил!
В душе волной поднялась невольная благодарность. Чжао Девятый развернулся к выходу:
— Мне нужно вместе с Седьмым господином навестить главу рода Лицзяо, я скоро вернусь!
Благодаря этим словам Чжао Девятого Фу Тинъюнь всё же не смогла устоять перед искушением и с большим удовольствием вымылась. Ей казалось, будто с неё сняли пудовую тяжесть — во всём теле образовалась невероятная лёгкость. Затем она нашла белый платок, разорвала его на ленты и повязала волосы в знак траура по погибшим дяде и тётушке.
Когда она вышла, А-Сэнь обжаривал тофу.
Увидев, что мальчишке приходится подкладывать под ноги камень, иначе кухонная лопатка не достаёт до котла, Фу Тинъюнь поспешила на помощь.
А-Сэнь попытался прогнать её:
— Господин велел мне готовить!
— А ты помогай мне у печи, — Фу Тинъюнь забрала у него лопатку и, хоть и без особой сноровки, но весьма изящно и плавно принялась переворачивать ломтики тофу.
А-Сэню пришлось признать, что у неё выходит лучше, и он послушно уселся перед топкой следить за огнём.
Вскоре Фу Тинъюнь приготовила два блюда и спросила у А-Сэня:
— Девятый господин больше любит лапшу ручной катки или лепёшки?
— Что брат Юаньбао приготовит, то господин и ест! — А-Сэнь немного подумал. — Но когда пекут лепёшки, он ест побольше.
Судя по виду Чжао Девятого, привередливым в еде он и впрямь не был.
Фу Тинъюнь принялась замешивать тесто, проговорив А-Сэню:
— Ты бы тоже хорошенько вымылся! Говорят, отсюда до Сианьской управы ещё дней семь-восемь пути.
Вспомнив, что каждое ведро воды стоило по золотому слитку, она ощутила неловкость: использовала два ведра, а два оставила.
А-Сэнь немного замялся:
— Лучше оставить всё господину!
— Мы оставим одно ведро господину, и хватит! — горячо убеждала его Фу Тинъюнь.
Так получалось, что дорогой водой наслаждалась не она одна. Раз досталось всем, на душе у неё стало немного спокойнее.
От А-Сэня разило потом, да и против уговоров Фу Тинъюнь он устоять не смог. Помявшись немного, он вместе с ней перетащил ведро во флигель и пошёл мыться.
Когда он вышел, Фу Тинъюнь уже напекла лепёшек и варила суп из яиц и восковой тыквы.
— Девятый господин ещё не вернулся? — спросил он, вытирая мокрые волосы.
— Ещё нет, — Фу Тинъюнь вытерла пот со лба. — Ещё рано, давай подождём. Если скоро не придёт, сходишь проверишь.
А-Сэнь, разумеется, возражать не стал и спросил:
— Госпожа, а где ваша снятая одежда? Я сперва постираю!
Фу Тинъюнь прошиб холодный пот.
Среди снятой одежды было и её исподнее…
— Не надо, не надо! Я сама справлюсь! — Вспомнив, что потрачено уже три ведра, она спешно добавила: — К тому же и воды больше нет!
А-Сэнь хихикнул:
— Я приберег полведра!
— Ах, какой же А-Сэнь молодец! — похвалила его Фу Тинъюнь и попросила помочь перенести готовую еду на квадратный стол в главную комнату.
Вернулся Чжао Девятый.
Фу Тинъюнь поспешила навстречу:
— Глава рода Лицзяо ничего не сказал?
Ведь Седьмой господин дал им приют без предварительного согласия главы.
— Ничего, — безразлично отозвался Чжао Девятый. — Так, расспросил про наше положение.
Фу Тинъюнь перевела дух и велела А-Сэню подать воды, чтобы Девятый господин вымыл руки перед едой.
Чжао Девятый погрузил руки в воду, а перед глазами у него всё ещё стояли недавние слова главы рода Лицзяо:
«…Доставишь вашу сяоцзэ в Сианьскую управу — и считай, исполнение воли покойного хозяина окончено. Она девица, ей всё одно замуж выходить, а ты бы подумал над тем, чтобы обосноваться у нас в Лицзяо…»
- «Адуву» / «Эта штука» (阿堵物 / ā dǔ wù) — классическое иносказательное наименование денег в древнекитайском языке, буквально означающее «эта вещь» или «эта штуковина». Выражение восходит к эпохе Цзинь: известный ученый и чиновник Ван И принципиально избегал слова «деньги» (钱), считая его низким и грязным, и при необходимости указывал на них со словами «уберите эту штуку». Впоследствии выражение стало идиомой, обозначающей деньги среди образованной элиты, старающейся подчеркнуть свое презрение к материальным ценностям.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
