Говорившим оказался тот самый свирепый мужик с изрезанным складками лицом, который исчез посреди переделки… Он почтительно склонился перед мужчиной с непринуждёнными манерами:
— Слуга ваш… — голос его внезапно упал, так что Фу Тинъюнь не смогла разобрать слов, — …к счастью, не посрамил вашего доверия!
«Так они в одном сговоре?»
Тогда отчего же только что они делали вид, будто знать друг друга не знают?
Фу Тинъюнь обомлела; руки и ноги у неё подкосились, и на мгновение у неё не осталось сил даже на то, чтобы разорвать шелковую ткань.
Обладая столь незаурядным мастерством, эти люди предпочитали откупиться серебром, лишь бы не связываться с главарём бандитов, хладнокровно смотрели на то, как она балансирует между жизнью и смертью, делая вид, будто не желают ввязываться в неприятности… Но почему же тогда они вдруг передумали и спасли её с Девятым господином?
По спине Фу Тинъюнь пробежал мороз; она смутно почувствовала, что поневоле стала свидетельницей чего-то такого, о чём ей знать никак не следовало.
Дрожащими руками она сделала несколько глубоких вдохов, и лишь тогда шелковая ткань с сухим треском поддалась и разорвалась на полосы.
Шестнадцатый господин с улыбкой кивнул свирепому мужику, бросив короткое: «Потрудился на славу», и спросил:
— Ты один?
— Нас прибыло двадцать человек, — неторопливо ответил тот с незыблемым, как гора, спокойствием. — Со мной был… — он снова понизил голос, — лишь нам двоим посчастливилось наткнуться на Шестнадцатого господина. Он отправился с донесением, но вскоре вернётся.
Шестнадцатый господин слегка наклонил голову и направился к Фу Тинъюнь.
Свирепый мужик и человек в облике приказчика обменялись улыбками и кивками — похоже, они были хорошо знакомы. Встретившись, они в два шага пристроились вслед за Шестнадцатым господином.
— Ну как? — спросил Шестнадцатый господин у дюжего крепыша. — Насколько тяжелы раны?
Крепыш поспешно поднялся, отвесил поклон и почтительно доложил:
— На плече и на спине — по рубленой ране. Похоже, получены дня два назад, жизненно важные органы не задеты. Однако их не промыли и не смазали снадобьем Цзиньчуан-яо, отчего началось гноение. Лучше всего найти лекаря, чтобы тот прописал охлаждающие снадобья, снимающие воспаление. Внутренние повреждения тоже весьма тяжелы — ему понадобится не менее одного-двух месяцев полного покоя и лежки, чтобы восстановить силы…
Фу Тинъюнь, во-первых, смущалась, а во-вторых, совершенно не умела перевязывать раны, поэтому ограничилась лишь быстрым взглядом под отворот халата Чжао Девятого и понятия не имела, что у него изранена ещё и спина.
Услышав слова крепыша, она почувствовала, как сердце её сжимается от невыносимой боли.
И как только Девятый господин выносил всё это в последние дни… да ещё и находил силы улыбаться и утешать её!
Глаза её затуманились слезами, душу охватила смертельная тревога.
При столь тяжелых ранениях лучше всего было бы пригласить именитого лекаря из Сианьской управы, но для этого Девятому господину нужен был покой — он не перенесет тряски в повозке. Будь то в обычное время, имея на руках векселя на две тысячи лянов и драгоценности ещё на тысячу с лишним, она, не считая денег, сняла бы дом, пригласила лучших врачей из Сиани и жила бы без бед. Но сейчас, в разгар голода и смуты, даже за большие деньги именитые врачи не покинут стен Сиани, да и арендовать дом опасно — того и гляди ворвутся беженцы и всё разграбят…
Ей необходимо найти способ заставить этого Шестнадцатого господина доставить их в Сианьскую управу.
Стоит им добраться до Сиани, где их ждут Юйчэн и Юаньбао, как Девятый господин окажется в безопасности.
Фу Тинъюнь закусила губу и, выпрямив спину, опустилась на колени перед Шестнадцатым господином.
— Благодетель! — произнесла она, слегка склонив голову, с кроткой стойкостью в голосе. — Премного благодарна вам за спасение нашей жизни. Умоляю благодетеля открыть своё благородное имя! Смею ли я просить об этом, дабы установить табличку долголетия и молить Будду о вашем здравии, мире, процветании, изобилии благ, многочисленном потомстве и расцвете вашего дома…
Говоря это, она чувствовала на себе пристальный, неотрывный взгляд Шестнадцатого господина. От этого взгляда ей становилось не по себе; она не смела подняться глазами к его лицу, и лишь край её зрения случайно зацепил обувь Шестнадцатого господина.
Фу Тинъюнь остолбенела.
Она увидела его чулки.
Они были сшиты из белоснежной сунцзянской ткани «саньлэн»1, украшены вышивкой в виде узора «Баосянхуа»2 и перевязаны ярко-жёлтыми лентами3.
Ярко-жёлтые ленты… А затем в памяти всплыл голос Ляньшэна… «казённое серебро»…
В её голове словно грянул колокол; лбом, висками и спиной прошиб холодный пот. Она и сама не заметила, как её голос стал напряжённым и сбивчивым.
— Кем ты ему приходишься? — Голос Шестнадцатого господина прозвучал подобно удару боевого барабана, отозвавшемуся в её сердце. — И по кому носишь траур?
Фу Тинъюнь опомнилась, на мгновение растерявшись и не зная, что ответить.
Если сказать, что он её наёмный слуга или охранник, то при дальнейших расспросах Шестнадцатого господина она неизбежно выдаст себя — эту мысль она отбросила без колебаний.
Если назваться двоюродными братом и сестрой, то бывает родство только по дяде или тётке. Если они родственники по отцовской линии, то её дядя был бы «отцом» Девятого господина, её тётя — «матерью» Девятого господина, а её отец — «дядей» Девятого господина; если же они брат и сестра по материнской линии, то её мать была бы «тётей» Девятого господина, а отец — его «дядей». С какой стати ей носить траур, а Девятому господину — нет?
Ладони её стали мокрыми от пота.
Но мешкать нельзя было ни секунды.
Оставался единственный вариант… Собравшись с духом, она тихо вымолвила:
— Я… его наречённая невеста!
Раз свадьба ещё не сыграна, то Девятому господину, естественно, не полагалось носить траур по «тестю».
В зале на мгновение воцарилась тишина.
Неужели она ответила невпопад?
Фу Тинъюнь внезапно вспомнила об облике Девятого господина… и о своём собственном… Один — покрытый пылью дорог и лишениями, другая — избалованная и холёная госпожа…
Её обдало холодным потом.
— Семья моего жениха родом из уезда Лунси, — спешно добавила она (тот уезд относился к префектуре Гунчан, более чем в тысяче ли от Сиани, да и первые беженцы хлынули именно оттуда, так что даже при желании проверить это было бы почти невозможно, а заодно это объясняло, отчего Девятый господин так истощён и худ). — А сама я из уезда Пинлян… — Она вспомнила слова Девятого господина в деревне Лицзяо, хотя Лунси и Пинлян находились довольно далеко друг от друга. Как же связать их помолвку? Мысли в её голове неслись со стремительной скоростью. — Старейшины обеих семей вели торговлю на чужбине, сходились по делам, сошлись в крепкой дружбе и сосватали нас ещё в детстве. — «Это должно сработать!» — Позже в префектуре Гунчан случилась жестокая засуха, и жених пришёл искать прибежища у нас. Но кто же знал, что и нашей семье из-за нужды придётся отправиться к родичам в Вэйнань. Жених отправился следом за нами, и мы с великим трудом встретились лишь в уезде Хуаинь, но там на нас напали беженцы. Жених, защищая меня, сумел вырваться… — под конец она тихонько всхлипнула.
Что же до того, по кому именно она носит траур — пусть додумывают сами!
- Сунцзянская ткань «саньлэн» (淞江三棱布 / sōngjiāng sānléngbù) — драгоценная плотная ткань особого плетения из региона Сунцзян (ныне район Шанхая), считавшаяся предметом роскоши и доступная лишь высшим слоям знати.
↩︎ - Орнамент «Баосянхуа» (宝相花 / bǎoxiānghuā) — традиционный китайский сакральный узор («цветок драгоценного лика»), сочетающий элементы лотоса, пиона и хризантемы; символизирует высшее благородство, чистоту и гармонию.
↩︎ - Ярко-жёлтый цвет (明黄色 / mínghuángsè) — «императорский жёлтый», строго регламентированный цвет в средневековом Китае. Право носить одежду или аксессуары этого цвета имела исключительно императорская семья и высшие члены правящего дома; его ношение простым человеком приравнивалось к государственной измене.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
