— Ты хочешь, чтобы я позже нашептала что-нибудь Фухуан и уговорила его просто дать Шэнь Сяо какую-нибудь должность, верно?
Цуй Цзиньчжи усмехнулся:
— Ты всё угадала правильно, за исключением одного: этого хочу не я, а тайцзы.
— О…
Ли Шу осенило, она кивнула, и её взгляд, устремлённый на Цуй Цзиньчжи, стал острым и пронзительным:
— И впрямь, верный пес тайцзы.
Услышав такое сравнение, Цуй Цзиньчжи не рассердился, а лишь тихо рассмеялся:
— Цюэ Ну, мы с тобой одинаковы. Без тайцзы никто из нас не сможет выжить при дворе.
Его голос был низким и тягучим, подобно аромату старого алойного дерева, а смех звучал у самого уха — очень приятно. Но Ли Шу отчетливо помнила, что в юности его голос был чистым и невинным.
Прошло десять лет, и они оба действительно слишком сильно изменились.
При словах Цуй Цзиньчжи лицо Ли Шу постепенно застыло.
Да уж, она еще смеялась над Цуй Цзиньчжи, а разве сама Ли Шу не была такой же верной собакой тайцзы?
Она прислонилась к стенке повозки и медленно изобразила безмолвную издевательскую усмешку:
— Я поняла. Я уговорю Фухуан оставить эту затею.
Хотя Ли Шу была дочерью от наложницы, а её мать — всего лишь безродной танцовщицей, рано ушедшей из жизни, она с детства отличалась умом и имела уникальный взгляд на государственные дела. Император Чжэнъюань очень любил обсуждать политику именно с Ли Шу.
Важные дела были закончены, и они сидели в повозке в молчании. Ли Шу заметила темные круги под глазами Цуй Цзиньчжи и догадалась, что в последнее время он, должно быть, был занят делами и плохо отдыхал. В глубине души ей стало его жаль, поэтому она откашлялась и как бы невзначай спросила:
— Как там продвигается ремонт канала Юнтун?
Канал Юнтун был водным путем на юге города Чанъань, связывавшим его с водными перевозками Цзяннани. В прежние годы, когда в Гуаньчжуне случалась засуха, всё зерно с юга доставлялось в город именно через канал Юнтун. Однако в этом году засуха оказалась слишком суровой, а канал давно не ремонтировался и стал несудоходным, поэтому зерно с юга невозможно было ввезти в Гуаньчжун.
Тайцзы управлял Министерством работ и полностью отвечал за ремонт канала. Созывали одну группу рабочих за другой, но дело продвигалось медленно: прошло уже три месяца, а канал Юнтун не был отремонтирован и наполовину. Хуаншан ежедневно ругал тайцзы за никчемность, и у того не оставалось иного выхода, кроме как задействовать Бинбу в надежде, что Цуй Цзиньчжи возглавит солдат, отправится на стройку и ускорит работы. Канал нужно было во что бы то ни стало закончить за три месяца, иначе последствия засухи стали бы неконтролируемыми.
Услышав вопрос, Цуй Цзиньчжи вздохнул и потер переносицу:
— С каналом Юнтун всё по-прежнему. Рабочие трудятся крайне медленно. Хотя сейчас я привел солдат для надзора и даже казнил нескольких зачинщиков лени, остальные продолжают работать вяло, словно совсем не боятся смерти.
— Хм… — Ли Шу иронично хмыкнула.
Цуй Цзиньчжи нахмурился:
— Что тут смешного?
Ли Шу ответила:
— Смеюсь над тем, что и ты, и тайцзы — глупцы.
Лицо Цуй Цзиньчжи потемнело:
— Ли Шу, говори прямо, не нужно этих ядовитых намеков.
Только что, когда ему что-то было от неё нужно, он звал её Цюэ Ну, а теперь, когда разозлился, обратился по имени и фамилии.
На губах Ли Шу застыла издевательская усмешка:
— Вы и в самом деле глупы, разве нельзя об этом сказать? Знаешь ли ты, до скольких цяней за одну доу взлетели сейчас цены на зерно в Чанъане?
Цуй Цзиньчжи покачал головой. С чего бы благородному гунцзы из влиятельной семьи интересоваться ценой одной доу риса среди простого люда?
Ли Шу произнесла:
— Сто цяней за доу. Но плата за трудовую повинность у рабочих — тоже сто цяней в месяц. Отработав на износ целый месяц, они могут купить лишь одну доу риса, которой семье хватит на пару дней. С какой стати им работать в полную силу?
Цуй Цзиньчжи нахмурился:
— Но если поскорее закончить канал Юнтун, зерно с юга быстрее прибудет в Чанъань, и тогда цены на продовольствие, естественно, упадут.
Голос Ли Шу стал холодным:
— Когда люди вот-вот умрут от голода, кому есть дело до того, что будет потом?
Цуй Цзиньчжи задумчиво произнес:
— Ты хочешь сказать… что Министерству работ стоит повысить оплату рабочим?
Ли Шу снова издевательски хмыкнула:
— Цяни? Пока засуха продолжается, цены на зерно будут только расти. Сегодня доу риса стоит сто цяней, завтра может стоить тысячу. Успеет ли тайцзы повышать плату так же быстро, как растут цены?
Ли Шу отодвинула занавеску. Снаружи проплывали особняки знати, мелькнула табличка резиденции второго принца. В глазах Ли Шу не было ни капли эмоций, когда она равнодушно произнесла:
— Цуй Цзиньчжи, ты прав: и я, и ты — кузнечики на одной веревочке с тайцзы1. Если тайцзы впадет в немилость у Фухуан, нам обоим не удержаться при дворе. Я укажу вам верный путь, и от этого шага будет зависеть, удастся ли вам сокрушить второго принца.
— Что за путь?
— Четыре слова: зерно вместо денег.
— Зерно вместо денег?
Цуй Цзиньчжи замер на мгновение, но быстро осознал смысл этих слов. Его глаза заблестели, и он закричал:
— Стой! Быстрее останавливай!
Повозка остановилась, Цуй Цзиньчжи откинул занавеску и спрыгнул на землю.
Снаружи послышалось ржание, и вскоре раздался быстро удаляющийся топот копыт.
Цуй Цзиньчжи ускакал на лошади. Он спешил в Дунгун, чтобы обсудить с тайцзы вопрос выплаты зерном вместо денег.
Ли Шу молча сидела в повозке, глядя вслед уносящемуся Цуй Цзиньчжи.
Она долгое время не произносила ни слова.
Не получив приказа, возница не смел тронуться с места, но, прождав снаружи время, необходимое для сгорания одной палочки благовоний2, так и не услышал распоряжений Гунчжу. Возница не выдержал и спросил:
— Гунчжу?..
Ли Шу словно только что пришла в себя:
— Поехали дальше.
Она отвела взгляд от дороги и вновь беззвучно и издевательски усмехнулась.
Смеялась над собой: в ней осталось лишь столько ценности, чтобы её можно было использовать, иначе Цуй Цзиньчжи даже не заговорил бы с ней.
***
- Кузнечики на одной веревочке (一根绳上的蚂蚱, yī gēn shéng shàng de mà zha) — идиома, означающая людей, связанных общей судьбой, когда успех или неудача одного напрямую отражаются на остальных. ↩︎
- Время сгорания одной палочки благовоний (一炷香, yī zhù xiāng) — традиционная мера времени в древнем Китае, составляющая примерно тридцать минут. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
