Шэнь Сяо простоял у поместья гунчжу Пинъян уже почти три шичэня.
Что бы ни случилось, сегодня он обязан встретиться с Ли Шу и убедить её.
До дня сдачи зерна оставался всего месяц, а недостача всё ещё составляла двести тысяч дань. Во всём Чанъане людей, способных разом выложить такое количество провианта, было крайне мало, словно перьев феникса или рогов единорога [1], и гунчжу Пинъян была одной из них.
Но не это было причиной, по которой Шэнь Сяо так вцепился в Ли Шу.
Даже для такой богатой особы, как гунчжу Пинъян, отдать разом двести тысяч дань зерна — дело нешуточное, способное подорвать сами основы благополучия. К тому же их не связывали дружеские узы, так с чего бы ей идти на подобное?
Шэнь Сяо никогда и не рассчитывал, что Ли Шу пожертвует много. Суть была не в количестве, а в самом факте её участия.
Даже если она отдаст лишь десять тысяч дань, это станет мощным сигналом.
Положение Ли Шу было весьма особенным. С одной стороны, она — одна из самых любимых дочерей императора, и её согласие пожертвовать зерно означало бы, что императорская родня пошла на уступки. С другой стороны, она была законной невесткой в доме Цуй-гогуна. Хотя род Цуй ныне пришёл в упадок, в былые годы он возглавлял знатные семейства земель Гуаньчжун. Старая пословица гласит: стоножка и после смерти не падает [2], так что если уж невестка Цуй-гогуна сдаст зерно, это заставит и другие великие дома последовать её примеру.
Можно сказать, что стоило гунчжу Пинъян лишь немного изменить своё отношение, и вся ситуация в Чанъане переменилась бы на противоположную.
Борьба за престол между вторым принцем Ли Янем и тайцзы окончательно обострилась из-за вопроса сбора зерна, и успех этого дела зависел исключительно от гунчжу Пинъян.
Не то чтобы Шэнь Сяо намеренно преследовал Ли Шу, просто у него не было иного выбора.
Единственной возможностью собрать двести тысяч дань зерна за один короткий месяц была Ли Шу. Стоило ей согласиться, и большая часть императорской родни и великих домов тоже пошли бы на уступки.
Не только Шэнь Сяо, но и бесчисленное множество глаз в Чанъане сейчас пристально следили за поместьем гунчжу Пинъян. Ли Шу не зря скрывалась в горах последние два месяца: она бежала не только от Шэнь Сяо, но и от уговоров и интриг всех сторон.
Солнце палило нещадно, но Шэнь Сяо стоял у ворот неподвижно.
Он твёрдо решил, что сегодня обязательно увидится с Ли Шу.
Шэнь Сяо прекрасно понимал: если он не встретится с ней, то после завершения сбора зерна его ждёт лишь смерть.
Но… захочет ли она его принять — это оставалось неизвестным.
В такой женщине, как гунчжу Пинъян, жили лишь расчёт, жажда власти и выгоды. Жестокая и холодная, она была истинным политиком. Единственный раз, когда Шэнь Сяо увидел в ней проблеск человечности, случился в тот день у канала Юнтун, когда она в тревоге вбежала в шатёр, беспокоясь о раненом Цуй-шилане.
Будет ли толк от того, что он вот так стоит и молит о встрече?
Как раз в тот момент, когда Шэнь Сяо начали одолевать сомнения, закрытые пунцовые ворота внезапно со скрипом отворились. В щели боковой двери показалась голова смышлёного слуги-евнуха. Тот огляделся и увидел, что Шэнь Сяо по-прежнему стоит как вкопанный у подножия ступеней.
Евнух горестно вздохнул, готовый хоть лбом о стену биться, и с видом человека, смирившегося с судьбой, выскользнул наружу. Что ж, упорства этому господину Шэню не занимать, он явно готов жизнь положить, лишь бы увидеть гунчжу. Силён, ничего не скажешь, он победил: гунчжу и впрямь не могла позволить ему и дальше жариться заживо у входа. В такую жару, случись с ним что неладное, гунчжу Пинъян вовек не отмылась бы от обвинений в истязании чиновника.
Евнух уныло спустился по ступеням, поклонился Шэнь Сяо и с неохотой произнёс:
— Господин Шэнь, гунчжу приглашает вас.
Слуга повёл Шэнь Сяо внутрь поместья гунчжу Пинъян.
Солнце в зените палило нещадно, к тому же на плечи Шэнь Сяо давил тяжкий груз недостачи в двести тысяч дань. Он на миг прикрыл глаза, чувствуя, как кружится голова.
Шэнь Сяо глубоко вздохнул, взял себя в руки и лишь тогда продолжил путь.
Резиденция гунчжу Пинъян была необычайно обширной: резные галереи и расписные балки тянулись одна за другой. Если бы какой-нибудь любитель праздных забав составил список самых роскошных домов Чанъана, то поместье гунчжу Пинъян если и не заняло бы первое место, то уж точно не опустилось бы ниже третьего.
За те три месяца, что Шэнь Сяо занимал чиновничий пост, до его ушей долетало немало слухов. Шептались, к примеру, что мать Ли Шу была простой танцовщицей без титула и звания. Происхождения она была низкого, и в ранние годы жизнь Ли Шу в императорском дворце была весьма печальной. Теперь же, обретя власть, гунчжу жила в невероятной роскоши, словно стремясь восполнить лишения юности.
Роскошь — иными словами, богатство, граничащее с безвкусицей.
Раньше Шэнь Сяо в это не верил: в конце концов, она была особой императорской крови, разве могла она походить на выскочку-богатея? Но стоило ему взглянуть по сторонам, как он и вправду ощутил… что чувство прекрасного у Ли Шу весьма сомнительно.
Узоры на колоннах были выписаны золотой пылью и так сияли под палящим июньским солнцем, что глазам становилось больно. А растения в углах галерей были посажены в огромные кадки из селадона — владельцы будто боялись, что кто-то не заметит первоклассный фарфор из казенных печей.
Шэнь Сяо не сдержался, и на его губах заиграла слабая усмешка. Он и не думал, что гунчжу Пинъян, такая холодная и суровая на вид, в быту окажется… столь непохожей на свой образ.
Подобное противоречие придавало ей некое своеобразное очарование.
«В ней стало больше человеческого», — подумал Шэнь Сяо.
Пока он предавался раздумьям, слуга-евнух провёл его по извилистым коридорам к берегу сверкающего озера. На другом берегу сквозь водную гладь Шэнь Сяо разглядел в беседке чей-то силуэт.
Евнух указал рукой в сторону беседки:
— Господин Шэнь, прошу вас.
Шэнь Сяо прошёл по крытой галерее вдоль берега и остановился у беседки.
Он сделал глубокий вдох и выдох, чтобы успокоиться, привёл в порядок мысли и поднял голову, намереваясь совершить поклон. Но руки, уже сложенные в приветственном жесте, замерли, а слова почтения застряли в горле.
В голове у Шэнь Сяо мгновенно стало пусто.
Беседка со всех сторон была занавешена шторами из тонкого, как крылья цикады, газа. На гунчжу Пинъян сегодня не было пышных одеяний: лишь легкая однослойная накидка на плечах, под которой виднелся светлый нагрудник-хэцзы. Сквозь полупрозрачную ткань накидки угадывались очертания худых плеч — не то чтобы пышных и нежных, но обладавших какой-то яшмовой чистотой.
[1] Словно перьев феникса или рогов единорога (凤毛麟角, fèng máo lín jiǎo) — обр. в знач. редчайшая вещь, исключительная редкость.
[2] Стоножка и после смерти не падает (百足之虫死而不僵, bǎi zú zhī chóng sǐ ér bù jiāng) — обр. в знач. влиятельный род или человек сохраняет силу даже после своего упадка.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
