Но Ли Шу просто сидела на почетном месте, держа в руках чашку чая; она не пила и не произносила ни слова, лишь безучастно смотрела на него.
В ее взгляде чувствовалась тяжесть в тысячу цзинь [1].
По спине Лю-гуаньши мгновенно скатился холодный пот.
Он находился при Гунчжу уже пять лет и ничего не боялся так сильно, как ее молчания. Было бы лучше, если бы она отругала или наказала его — это означало бы, что Гунчжу все еще намерена его использовать.
Но теперешнее безмолвие… скорее напоминало затишье перед бурей.
— Шэнь-дажэнь привел пятьсот солдат, а в ту ночь в поместье было всего двадцать охранников, остальных перевели в другие хозяйства, — Лю-гуаньши отчаянно пытался оправдаться.
Не то чтобы он не хотел помешать, видит бог, он был предан Гунчжу всей душой, но он просто не мог их остановить.
Набравшись смелости, Лю-гуаньши продолжил:
— В ту ночь даже фума-е не смог помешать Шэнь-дажэню забрать зерно.
Он подразумевал, что в подчинении у фума-е были люди из Военного министерства, и даже они не справились; а значит, то, что он, простой Лю-гуаньши, не смог их сдержать, было вполне закономерно.
Услышав это, Ли Шу внезапно поставила чашку на стол так резко, что чай расплескался по всей столешнице.
— Ты до сих пор не понял, в чем твоя вина!
— Бэньгун не винит тебя в том, что ты не остановил Шэнь Сяо, в этом нет твоей ошибки, — холодно произнесла Ли Шу. — Бэньгун позвала тебя лишь для того, чтобы спросить: для тебя настоящий господин — это я или Цуй Цзиньчжи?
Лю-гуаньши замер от неожиданности.
— Поместье, которым ты управляешь, принадлежит бэньгун, и зерно, которое ты собираешь, тоже принадлежит бэньгун. А значит, если случается беда, будь она крупной или мелкой, ты должен докладывать о ней бэньгун…
— Кто позволил тебе без разрешения бэньгун тайно посылать людей за Цуй Цзиньчжи?! — голос Ли Шу внезапно стал ледяным.
Лю-гуаньши затрепетал всем телом, так и не сумев взять в толк, откуда взялся этот гнев Гунчжу.
Разве фума и Гунчжу не одно целое?
— Но… но ведь это фума-е… — пробормотал он в растерянности.
Если у жены неприятности, разве не естественно обратиться к мужу?
Услышав это, Ли Шу холодно усмехнулась:
— Фума-е?
Она скомандовала:
— Хун Ло, вели людям утащить Лю-гуаньши к воротам, пусть он хорошенько раскроет глаза и посмотрит, какие иероглифы начертаны на табличке. «Резиденция Пинъян-гунчжу»… или же «Резиденция Цуй»?!
Хун Ло, выслушав приказ, направилась к выходу, делая вид, что собирается позвать людей.
Только тогда Лю-гуаньши все понял. Гунчжу собиралась провести четкую границу между собой и фума-е.
Но почему? Какая супружеская пара живет в таком отчуждении?
Хоть он и не понимал причин, но осознал, что переступил черту дозволенного, и, не дожидаясь, пока Хун Ло позовет стражу, поспешно взмолился о прощении:
— Раб знает, здесь, разумеется, ваша резиденция, Гунчжу.
Ли Шу пристально посмотрела на него:
— Раз это моя резиденция, то кто твой единственный истинный господин?
— Конечно, Гунчжу.
Ли Шу с силой хлопнула ладонью по столу:
— Раз я твоя госпожа, то кто позволил тебе без моего разрешения искать поддержки у Цуй Цзиньчжи? Ты ни во что не ставишь бэньгун или же твои локти вывернуты наружу [2]?
Лю-гуаньши задрожал всем телом, прижался головой к полу и не смел проронить ни слова.
Ли Шу убрала руку и медленно потерла запястье.
Пришло время навести порядок в резиденции.
Если бы не Шэнь Сяо со своим захватом зерна и не поспешность Лю-гуаньши, позвавшего на помощь Цуй Цзиньчжи, она бы и не заметила, что в этом доме многие люди принадлежат семье Цуй.
Слуги в резиденции делились на три группы.
Первая — те, кого Ли Шу привела из дворца перед замужеством (их было совсем мало); вторая — те, кого купили позже; и третья — те, кого прислала семья Цуй.
В те годы, когда Ли Шу только вышла замуж, у нее под рукой почти не было людей, которым она могла бы доверять.
Быть сяоцзе и быть фужэнь — это совсем не одно и то же. В девичестве можно жить беззаботно, но став женой, приходится брать на себя управление многими делами: уделами, поместьями, домашним хозяйством. Быть хозяйкой целой резиденции — задача не из легких.
Для такой, как Аньлэ, Хуанхоу еще до свадьбы подобрала надежных служанок и управляющих, так что после замужества ей ни о чем не приходилось беспокоиться.
Те из рожденных наложницами Гунчжу, что были по статусу чуть ниже Аньлэ, перед свадьбой тоже получали наставления от своих матерей-сяньфэй, чтобы не теряться при управлении домом.
Лишь у Ли Шу, во-первых, не было рядом надежных слуг, а во-вторых, некому было ее научить, поэтому в начале семейной жизни управление резиденцией давалось ей с большим трудом.
Видя это, Цуй Цзиньчжи специально прислал из старого поместья семьи Цуй группу опытных старых рабов, чтобы те помогали ей.
Семья Цуй была знатным родом с вековой историей, и их слуги не шли ни в какое сравнение с прислугой из обычных домов — каждый стоил десятерых. За пять лет с тех пор, как супруги поженились и открыли свою резиденцию, эти слуги один за другим получили важные должности и стали Гуаньши, способными вести дела самостоятельно.
Лю-гуаньши был самым способным из них.
Еще в семье Цуй он заведовал хозяйствами, а после прихода в резиденцию Гунчжу стал управлять самым большим ее поместьем. Несмотря на засухи или наводнения, поместье в уезде Ваньнянь всегда приносило урожай, а в конце года при проверке счетов невозможно было найти ни единой ошибки.
Такого умельца любая торговая лавка наняла бы за огромные деньги.
Но теперь Ли Шу ни в коем случае не могла больше использовать Лю-гуаньши.
Он был искусен в делах, но его сердце не принадлежало ей; в самой своей основе он был человеком Цуй Цзиньчжи.
Ее слуги должны видеть в ней единственную госпожу. Будь то фума или кто угодно еще — без ее разрешения ни одно слово не должно покинуть стен дома!
Она уже планировала отдалиться от тайцзы, а Цуй Цзиньчжи был человеком тайцзы, что означало неизбежный и окончательный разрыв с Цуй Цзиньчжи.
Иначе, какие бы планы она ни строила в будущем, слуги донесут о них Цуй Цзиньчжи, и она окажется в тупике.
Разрыв.
При мысли об этом слове Ли Шу почувствовала боль в сердце, которая тут же сменилась облегчением.
В конце концов, их отношения с Цуй Цзиньчжи пришли к такому финалу.
Ли Шу заговорила с Лю-гуаньши уже не так сурово:
— Лю-гуаньши, за эти годы ты сделал для меня много полезного, трудился усердно и никогда не ошибался. В захвате зерна нет твоей вины, я не стану тебя наказывать, но… я больше не буду пользоваться твоими услугами.
Она тихо вздохнула:
— Раз в душе ты считаешь своим господином Цуй Цзиньчжи, то тебе незачем больше работать под моим началом. Я возвращаю тебя в семью Цуй.
— Ступай в счетную палату, получи серебро и уходи.
Лю-гуаньши оцепенел и долго молчал.
Гунчжу всегда была щедра; она сказала «немного серебра», но из ее уст это означало по меньшей мере несколько сотен лян, которых ему хватило бы на безбедную жизнь до конца дней, даже если бы он больше не работал.
На душе у Лю-гуаньши было неспокойно. Он понимал, что Гунчжу хочет окончательно порвать с фума-е, а он стал лишь поводом для этого.
Он круглый год проводил в поместье и не знал, что творится в резиденции. Но он все еще помнил год их свадьбы: десять ли красного приданого, какая прекрасная пара, союз, заключенный на небесах.
Как же всё дошло до такого?
Лю-гуаньши помедлил мгновение. Он знал: хотя Гунчжу и женщина, ее слова всегда тверды и не подлежат сомнению. Он хотел что-то сказать, но не находил слов, поэтому ему оставалось лишь чинно опуститься на колени и отвесить земной поклон.
— Благодарю Гунчжу.
Лю-гуаньши был лишь началом чистки в резиденции. Ли Шу велела Хун Ло принести поименный список и стала вызывать слуг одного за другим. Все, кого в свое время Цуй Цзиньчжи перевел из старого поместья Цуй — какими бы умелыми они ни были и какие бы высокие посты Гуаньши ни занимали — подлежали увольнению. Всем выдали серебро и отправили обратно в семью Цуй.
Затем дошла очередь до слуг, которые постоянно прислуживали Цуй Цзиньчжи в Западном дворике; их тоже наградили серебром и продали.
После такой масштабной перетасовки более половины слуг оказались выдворены из дома. Оставшиеся же были преданы всей душой и признавали своим единственным господином лишь Гунчжу.
Теперь всем слугам стало ясно: хотя Западный дворик по-прежнему оставлен за фума-е, это лишь дань приличиям. Фума-е больше не считается господином в этой резиденции.
Любой, кто вздумает хранить верность фума-е, пойдет против Гунчжу, и ничем хорошим для него это не закончится!
[1] цзинь (斤, jīn) — традиционная китайская мера веса, равная примерно 500 граммам.
[2] локти вывернуты наружу (胳膊肘往外拐, gēbozhǒu wǎng wài guǎi) — образное выражение, означающее помощь чужим людям в ущерб интересам своей семьи или близких.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
