Спина Ли Шу заметно замерла, но она тут же покачала головой, и блестящие чёрные волосы, рассыпавшиеся по её спине, слегка колыхнулись от этого движения.
Шэнь Сяо на миг вспомнил весенние воды Цзяннани — они так же подергивались мелкой рябью.
Должно быть, из-за того, что Ли Шу сидела лицом к стене, у неё возникла иллюзия, будто вокруг никого нет и можно наконец достать на свет и просушить воспоминания о прошлом.
Она помедлила и произнесла:
— Это вещь, оставшаяся от моей матери.
Шэнь Сяо не ожидал, что это вещь её матери; почувствовав, что невольно задел чужую рану, он лишь вымолвил:
— Я слышал, мать Гунчжу рано ушла из жизни.
Она выросла в Холодном дворце — он слышал об этом. Добиться нынешнего положения ей было поистине непросто.
Поэтому слова его прозвучали очень мягко.
Кто бы мог подумать, что Ли Шу, услышав это, лишь усмехнётся:
— Не говори таким тоном, будто я храню золотую шпильку, чтобы, глядя на вещи, тосковать по человеку[1], или что-то в этом роде. Я не настолько сентиментальна.
Голос её был обыденным, даже вполне беззаботным; улыбаясь, она смотрела на грубые комья земли на стене пещеры.
— В детстве я была слабой, часто болела. Но мы жили в Холодном дворце, и когда я занемогала, тайи не приходили. Всякий раз, когда болезнь становилась тяжёлой, у моей матери не оставалось иного выхода, кроме как отдавать свои украшения, чтобы подкупить евнухов у ворот. Она просила их сходить в Чжунгун, замолвить словечко и умолить Хуанхоу прислать лекаря.
— Так шёл год за годом. К девяти годам я перенесла двадцать три тяжёлых болезни. Я помню это очень чётко, потому что в шкатулке моей матери было всего двадцать три украшения, и к моим девяти годам она опустела.
— Я всегда очень боялась заболеть. И дело было не в горьких лекарствах или иглах, я… боялась её. Всякий раз, когда я заболевала, она начинала жаловаться: в прошлый раз у меня был жар, и это стоило ей нефритовой шпильки; в позапрошлый раз я простудилась, и это стоило ей пары изумрудных серёг.
Сказав это, Ли Шу вдруг тихо рассмеялась с лёгкой иронией:
— К счастью, Шэнь-дажэнь лечит меня, не требуя платы по счетам.
Тон её был лёгким, и Шэнь Сяо не нужно было видеть её лицо, чтобы представить ту безразличную улыбку, которая сейчас наверняка играла на её губах.
Голос Шэнь Сяо прозвучал неспешно:
— То, что я нашёл тебя и помог сегодня ночью, не требует никакой награды.
Услышав это, Ли Шу снова усмехнулась.
Как мог кто-то помогать другому без всякого умысла или выгоды?
Даже самые близкие люди на такое не способны.
Её мать каждый день жаловалась ей, виня её в том, что она такая болезненная, и в том, что она растратила все её деньги.
Порой Ли Шу казалось, что мать любит её — ведь та отдала все сбережения, чтобы вылечить дочь; но временами ей думалось, что у этой любви есть цена. Казалось, мать лишь хотела вести строгий счёт каждой трате, чтобы, когда Ли Шу вырастет, та вернула всё сполна.
«Если бы не ты, разве я влачила бы такое жалкое существование?»
«Сколько денег я на тебя потратила, а ты ещё смеешь пререкаться!»
«Это я тебя вырастила, можешь ты быть хоть немного послушнее?»
В детстве мать была её единственной опорой, единственным источником любви, но Ли Шу чувствовала, что вся эта полученная любовь — лишь долг.
Оказалось, что даже между самыми близкими людьми нет чистой любви — в неё неизбежно вплетаются выгода и деньги.
Она лишь чувствовала, что задолжала матери огромную сумму, которую не выплатить и за всю жизнь.
Поэтому Ли Шу любила деньги, очень любила.
Её поместье было отделано с помпезной роскошью и сияло позолотой; у неё было несметное множество драгоценностей и шелков, она накопила колоссальное богатство.
Она просто хотела выплатить все те долги.
Быть может, когда она всё вернёт, она сможет получить от матери ту самую чистую… любовь.
Шэнь Сяо смотрел на внезапно замолчавшую Ли Шу и думал: так вот почему она дала ему вознаграждение.
Она боялась принимать чужую доброту, вечно чувствуя себя обязанной, словно в долгу.
Долг благодарности слишком тягостен, и она предпочитала отдавать его деньгами. Словно так она могла провести чёткую черту между собой и другими, оставаясь ничем не связанной.
Помолчав немного, Ли Шу продолжила:
— Позже, когда я обрела власть, я пыталась отыскать те украшения. Но большинство из них разошлись по рукам и пропали, найти удалось только эту золотую шпильку.
Она каждый день носила эту шпильку в волосах вовсе не ради памяти о ком-то; она даже сомневалась, питает ли к матери хоть какие-то чувства.
Кровь её была холодной.
Она носила эту шпильку лишь для того, чтобы ежедневно напоминать себе: нужно идти только вверх. У неё нет любви, а значит, она должна компенсировать это чем-то другим.
Ли Шу и сама не понимала, почему так разоткровенничалась с Шэнь Сяо — она редко рассказывала кому-либо о своём прошлом.
На самом деле, в жизни каждого хватает невзгод, и её воспоминания — лишь мимолётная горечь в глухой ночи. С наступлением рассвета она возьмёт себя в руки и всё забудет.
И только в такой обстановке, как сегодня — при мерцающем пламени костра, под проливным дождём, в ночёвке среди диких гор — в эти минуты одиночества сама природа велит ворошить сокровенные думы.
Ли Шу протянула руку и машинально ковырнула каменную стену, от которой посыпалось немного крошки. Она произнесла:
— Шэнь-дажэнь, хоть ты и старше меня на несколько лет, я в правительстве гораздо дольше тебя. Мои слова — это совет человека опытного…
— …то, что можно крепко зажать в кулаке и никогда не потерять, — это власть и деньги. И если ради чего-то иного — достоинства, принципов или чувств — жертвовать этими двумя вещами, то это величайшая глупость на свете.
[1] Глядя на вещи, тосковать по человеку (睹物思人, dǔ wù sī rén) — образное выражение, означающее печаль по ушедшему человеку, вызванную видом принадлежавших ему предметов.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
