Становилось всё холоднее, и ночи становились всё длиннее. Летом в Час Мао уже начинало светать, но теперь, с наступлением осени, небо всё еще оставалось окутанным густой тьмой.
Шэнь Сяо подобрал с пола одежду и, стоя спиной к Ли Шу, одну за другой надел вещи на себя. Ли Шу сидела на кровати лохань; одежда грудой лежала перед ней, прикрывая наготу.
Она очень устала, её клонило в сон, но она всё равно заставляла себя не сводить глаз с Шэнь Сяо.
— Ты хочешь, чтобы я сама пошла и сказала об этом Фухуану, или сам подашь прошение о браке?
Услышав это, Шэнь Сяо обернулся.
Когда морок страсти рассеялся, он снова стал тем самым холодным и сдержанным придворным. Он скрыл все свои чувства, не позволяя им проявиться перед Ли Шу.
Раз он обещал ей жениться на Цзинь Чэн, значит, нужно доиграть эту роль до конца. Иначе, если бы она узнала о его истинных намерениях, она непременно стала бы чинить препятствия.
Шэнь Сяо слегка нахмурился с видом человека, занятого серьезными расчетами, и спустя мгновение произнес:
— Бися не издал прямой указ, а значит, он всё еще прощупывает почву. Возможно, он опасается, что я по каким-то причинам откажусь от брака, и тогда императорская семья потеряет лицо, попав в неловкое положение.
— Гунчжу вчера первым же делом пришла спросить моё мнение, но вы, должно быть, ещё не виделись с Цзиньчэн гунчжу. Не лучше ли вам сначала узнать, что думает она? В конце концов, она здесь — главное лицо, и даже если я захочу просить о браке, мне нужно знать мнение самой невесты.
Голос Шэнь Сяо звучал неспешно.
Его тон был очень спокойным, как и во многие другие моменты, когда он рассуждал о государственных делах. В этой невозмутимости чувствовался расчет, лишенный каких-либо личных эмоций.
Предельно хладнокровен, предельно рационален.
Его взгляд даже не опустился на обнаженную кожу Ли Шу; он смотрел прямо ей в глаза, не отвлекаясь ни на что иное.
Совсем недавно они были на пике блаженства, шепча друг другу на ухо, а теперь стали друг другу почти чужими: она называла его Шэнь-дажэнем, он называл её гунчжу.
Они держались в рамках этикета, как подобает государю и подданному.
Ли Шу прекрасно понимала, что это было её собственным требованием, принуждением, но почему-то, глядя на такого Шэнь Сяо, который столь буднично собирался жениться на Цзинь Чэн, она всё же почувствовала… досаду.
Она незаметно ущипнула себя за бедро и в душе сурово выругала: как ей одновременно хочется и вести распутную жизнь, и воздвигнуть себе арку добродетели1.
Боль в ноге заставила её вернуть мысли к делу. Она сказала:
— Хорошо, сегодня я отправлюсь во дворец и узнаю, что думает Цзинь Чэн.
Ли Шу на мгновение помедлила.
— Цзинь Чэн… не должна быть против.
Сердце юной девушки едва пробудилось, и Ли Шу видела Цзинь Чэн насквозь. Та не только не откажется от брака, но, напротив, будет несказанно рада.
Услышав это, Шэнь Сяо слегка нахмурился. Он привык к одиночеству и на самом деле был довольно нечувствителен к делам сердечным. Все его помыслы, связанные с чувствами, были сосредоточены на Ли Шу, поэтому он совершенно не заметил никакой симпатии со стороны Цзиньчэн гунчжу.
Для человека, которого видел всего дважды, даже если симпатия и была, она не могла быть глубже мимолетной радости, которую вскоре забываешь. Разве могла там быть любовь до мозга костей?
Шэнь Сяо не стал раздумывать о Цзиньчэн гунчжу, а вместо этого произнес:
— Сегодня… вам всё же не стоит идти во дворец.
Шэнь Сяо осекся, кончики его ушей слегка покраснели. Он изо всех сил старался сохранять холодность, но взгляд его невольно метнулся в сторону.
Во второй раз он не сдерживал сил, опасаясь, что у неё ослабнут ноги и она не сможет стоять.
К тому же, после целой ночи без сна она, должно быть, измучена.
Шэнь Сяо слегка кашлянул и с напускной серьезностью пояснил:
— В эти дни я очень занят. Даже если вы всё уладите, у меня не сразу найдется время, чтобы подать прошение о браке.
Ли Шу взглянула на него, и неясно было, заметила ли она, что он говорит не то, что думает. Она кивнула:
— Хорошо.
Если Шэнь Сяо согласен, подождать несколько дней не проблема, Фухуан не ограничивал её в сроках.
Шэнь Сяо добавил:
— Гунчжу, не могли бы вы одолжить мне ваши тайные каналы связи?
Заметив, как Ли Шу нахмурилась, Шэнь Сяо объяснил:
— Седьмой принц курирует строительство дамб на Жёлтой реке, и у меня есть кое-какие дела, которые нужно с ним обсудить. За мной и так закрепилась слава человека, водящего дружбу с гунчжу, и я не хочу, чтобы меня обвинили ещё и в сговоре с принцами. Поэтому в будущем я хотел бы вести переписку с седьмым принцем более осмотрительно.
Ли Шу, разумеется, не стала отказывать:
— Хорошо.
Её гонцы были не только надежны, но и доставляли письма очень быстро. Срочная почта «в восемьсот ли» долетала от Хэнани до Чанъаня за сутки — куда быстрее официальных почтовых станций.
Когда с делами было покончено, воцарилось молчание.
Окна и двери были плотно закрыты, воздух в комнате застоялся. Предрассветная прохлада постепенно просачивалась снаружи, развеивая густой аромат недавней страсти.
Точно так же и между ними: от крайнего пыла всё перешло к полному равнодушию.
Если он действительно женится на Цзинь Чэн, думал Шэнь Сяо, он наверняка сможет остаться в Чанъане, сохранив высокий пост и жалованье. Более того, породнившись с Ли Шу, он сможет видеть её еще чаще.
Но какой в этом смысл? Встречи станут лишь обменом любезностями, а личные разговоры — обсуждением политики. Такая отчужденность хуже, чем если бы они не виделись вовсе.
Шэнь Сяо отвел взгляд и посмотрел на клепсидру.
Уже близился Час Мао, пора было уходить.
Шэнь Сяо в последний раз взглянул на Ли Шу, с притворной холодностью отвернулся и направился к выходу. Однако, дойдя до порога, он не удержался, остановился и бросил:
— Похолодало, одевайся впредь теплее.
Она была склонна к зябкости, даже когда он обнимал её, от её тела исходила прохлада.
Прежде чем Ли Шу успела осознать всю глубину заботы, скрытую в этих словах, Шэнь Сяо вышел за дверь, не оборачиваясь.
Ему еще нужно было успеть домой, чтобы переодеться в чиновничье платье, а затем поспешить в ведомство к началу службы. Если не уйти сейчас, он точно опоздает. Он и так находился в центре пересудов и не хотел давать лишний повод для доносов.
После ухода Шэнь Сяо в комнату проскользнула Хун Ло.
Она всю ночь дежурила за дверью и, конечно, слышала, что внутри было отнюдь не тихо. Более того, когда ночью всё закончилось в первый раз, Шэнь Сяо, накинув халат, открыл дверь и совершенно открыто велел ей принести воды.
Он держался как хозяин дома, распоряжаясь ею как само собой разумеющееся, словно он уже вошел в дом на правах фума.
Хун Ло не разбиралась в государственных делах и лишь гадала: станет ли Шэнь-дажэнь новым фума гунчжу?
Хун Ло подошла к Ли Шу и увидела, что та пребывает в редком для неё оцепенении. Она слегка склонила голову, словно прислушиваясь к звукам за окном — на пустынной предрассветной улице затихал звук удаляющихся шагов Шэнь Сяо.
*
Как только Цуй Цзиньчжи подал изобличающее прошение, взоры всех придворных обратились к ним. С одной стороны — Пинъян гунчжу, пребывающая в милости у Бися, с другой — стремительно возвышающийся советник-увещеватель. Оказалось, что эти двое… были в связи, и об этих отношениях поведал миру не кто иной, как бывший муж.
Если оставить в стороне политический подтекст, одних лишь отношений этой троицы было достаточно, чтобы люди вообразили себе целую драму, полную скандальных подробностей.
В один миг на них обратилось множество двусмысленных взглядов.
Надо же, Пинъян гунчжу, которая в обычные дни кажется такой холодной и добродетельной, втайне ведет себя столь распутно.
Многие чиновники невольно предавались раздумьям о непристойном поведении Ли Шу.
В любые времена, когда случается пикантный скандал, люди первым делом устремляют взоры на женщину, неважно, является ли она жертвой и насколько высоко её положение.
Быть женщиной от рождения означало подвергаться оценивающим взглядам, полным скрытого смысла. В этом и заключался первородный грех.
Поэтому Шэнь Сяо был в ярости. Цуй Цзиньчжи мог использовать любые политические приемы, даже коварные заговоры, у него была тысяча способов донести на Шэнь Сяо, но зачем он втянул в это Ли Шу?
Цуй Цзиньчжи заботился лишь о борьбе за власть и совершенно не думал о том, в каком постыдном положении окажется Ли Шу после этого!
Человека, которого он всеми силами стремился защитить, Цуй Цзиньчжи выставил под блеск клинков и теней мечей. Разве он достоин быть её мужем!
***
- Вести распутную жизнь и воздвигнуть себе арку добродетели (想当婊子又想立牌坊, xiǎng dāng biǎo zi yòu xiǎng lì pái fāng) — идиома о человеке, совершающем бесстыдные поступки, но желающем сохранить репутацию добродетельного. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
