В землях Лофу, шло ли дело об усмирении Хуанхэ или о помощи пострадавшим от наводнения, назвать ситуацию «непростой» было бы излишней похвалой. Всё дошло до того, что буквально каждый шаг давался с огромным трудом.
Лофу стал первым местом, где прорвало дамбу. Пока Ли Цинь не начал расследование, он и не подозревал, насколько всё ужасно, а узнав — содрогнулся от страха. Бог знает, из каких скверных материалов строили эти дамбы, но они оказались хрупче доуфу — казалось, сожми в кулаке, и они рассыплются по ветру.
К счастью, бедствие вовремя заметили, иначе всё Лофу ушло бы под воду.
По этой причине на Лофу легла самая тяжелая задача по ремонту плотин вдоль Хуанхэ: всю дамбу необходимо было перестроить от основания до самой вершины.
Местные чиновники в большинстве своем были бездарны, поэтому Ли Циню приходилось лично следить за каждой мелочью.
Но Ли Цинь никак не ожидал, что дело, которое в других округах продвигалось гладко, именно здесь, в Лофу, наткнется на ярое сопротивление пострадавших.
— Почему деньги не направляют в первую очередь нам на помощь, а тратят на какую-то нелепую дамбу? Неужели жизни людей стоят так дешево, что они стали менее ценными, чем камни плотины?
Поделать ничего было нельзя: выделенные средства на помощь пострадавшим были ограничены. Даже если бы чиновники не украли ни единого вэня, денег всё равно оставалось лишь столько, что при делении на каждого в миске каши плавало лишь несколько рисинок, а одну теплую куртку носили по очереди всей семьей. Неудивительно, что при такой нищете народный гнев закипал.
Потоки жалоб и проклятий сливались воедино. Пострадавшие, едва получив свою порцию каши, целыми днями пропадали на строительстве дамбы, устраивая беспорядки. Сроки ремонта раз за разом затягивались.
Ли Цинь был крайне изнурен и не знал, что предпринять.
— Снова бунтуют! Ремонт дамбы — дело на благо страны и народа, почему же они такие недальновидные!
Слыша крики протестующих снаружи шатра, Ли Цинь терял остатки своего доброго расположения духа. Он в гневе мерил шагами шатер.
Он никак не мог взять в толк, почему эти люди не могут смотреть в будущее!
Пока он в сердцах топал ногами, полог шатра откинули, и послышалось несколько негромких смешков, а затем голос произнес:
— Дянься, не гневайтесь, я только что убедил их разойтись.
В землях, подчиненных Лофу, уезд Цзинжэнь пострадал сильнее всего, и именно там дамбу нужно было восстанавливать в первую очередь. Все бунтующие были из этого уезда, так что Шэнь Сяо, как уездный начальник, был напрямую к этому причастен.
Шэнь Сяо поднес кулак к губам и снова слегка кашлянул; его голос немного охрип:
— Жители уезда Цзинжэнь приходят сюда скандалить. В конечном счете это моя вина, я не сумел должным образом ими управить.
Он был всё в том же чиновничьем облачении бирюзового цвета, а чтобы защититься от холода, накинул сверху черный утепленный плащ. Но даже так его лицо от мороза сделалось мертвенно-бледным.
Он похудел еще сильнее, чем прежде, отчего казался выше — одинокий и прямой силуэт.
Видя его в таком состоянии, Ли Цинь обреченно вздохнул:
— Твоей вины тут нет. Продовольствия, выделенного двором, слишком мало, а твой уезд пострадал больше всех.
Честно говоря, когда Шэнь Сяо лишился влияния, Ли Цинь потерял великую опору в совете, и было бы ложью сказать, что он не испытал разочарования. Но он не принадлежал к тем, кто забивает собаку, когда пойманы все зайцы [1], к тому же после прибытия в Хэнаньдао Шэнь Сяо действовал с ним заодно и добился немалых успехов в делах управления, так что горечь в сердце Ли Циня постепенно утихла.
Ли Цинь столько лет вел себя скромно и в политике не был так чувствителен к поражениям, как Ли Шу, поэтому нынешние трудности не казались ему невыносимыми.
Шэнь Сяо на посту уездного начальника был загружен по горло. Последние два месяца он днями и ночами занимался помощью пострадавшим и пытался их успокоить, но толку было мало.
Даже искуснейшая хозяйка не сварит обед без риса [2], а средств, выделенных двором, было так мало, что он не мог проявить свои таланты. Весь день он либо щелкал счетами, пытаясь выгадать хоть кроху, либо ездил в другие округа просить денег в долг.
Ничего не поделаешь — бедность.
Беден был не только Шэнь Сяо, пуста была и управа; но пуста была не только управа, пуста была и государственная казна.
В этом году беды и катастрофы следовали одна за другой, и казна тратила деньги, точно воду.
Сначала случилась великая засуха в Гуаньчжуне. С трудом удалось с ней справиться, но озимую пшеницу только-только посеяли. Чтобы дождаться урожая в Гуаньчжуне, нужно ждать до следующего лета. Миллионное население тех земель жадно ждало казенного зерна.
Следом случилась беда на Хуанхэ, и ремонт дамб потребовал огромных вложений.
Поэтому к настоящему моменту на помощь пострадавшим почти ничего не осталось. Будь у государственной казны почки, они были бы уже совершенно истощены. Чиновники Хубу целыми днями ходили с мрачными лицами, готовые наложить на себя руки, стоит лишь снова попросить у них денег.
К тому же ситуация в Лофу была особенной: пока Гао Цзинь был у власти, он обобрал эти земли до нитки. Крестьяне пребывали в крайней нищете, а после такого бедствия они лишились последнего скудного имущества. Их ярость была куда сильнее, чем в других пострадавших уездах.
Людям нечего было делать, сердца их были полны негодования. Доведенные до отчаяния, они наплевали на всё и начали устраивать беспорядки у дамбы. «Раз есть деньги на Хуанхэ, почему нет денег, чтобы нас накормить?»
Можно сказать, что успех поручения Ли Циня по усмирению реки полностью зависел от того, удастся ли Шэнь Сяо наладить помощь людям.
Ли Цинь тоже торопился. В отчаянии он, подобно загнанному зверю, сделал несколько кругов по шатру и вдруг выпалил:
— Я попрошу зерна у императорской сестры Пинъян!
Услышав это имя, Шэнь Сяо замер. Его лицо слегка изменилось. Он увидел, что Ли Цинь уже бросился к столу и схватился за кисть, собираясь писать письмо.
Шэнь Сяо поспешно произнес:
— Нельзя.
Кисть в руке Ли Циня замерла.
Он знал, что между этими двумя произошел разлад; его прежние опасения подтвердились. Но стоило ли из-за личных обид вредить государственным делам?
Шэнь Сяо продолжил:
— Помощь голодающим — дело долгое. Урожай в полях появится только осенью следующего года. В уезде Цзинжэнь столько людей, Дянься, вы считали, сколько десятков тысяч Дань зерна потребуется, чтобы продержаться больше полугода?
Шэнь Сяо помолчал и добавил уже спокойным тоном:
— Она не сможет достать столько зерна.
— К тому же, если она без видимой причины вдруг отправит обозы в Цзинжэнь, это привлечет слишком много внимания. Даже если обменять его на банковские билеты, цены на продовольствие в Лофу баснословные, это совершенно невыгодно. Если же отбросить всё и предположить, что мы действительно получим от нее достаточно зерна, то как я отвечу, когда другие спросят, откуда я взял средства на помощь?
Чем меньше связей будет между ними двумя, тем лучше, иначе кто знает, о чем еще может помыслить Бися.
Ли Цинь понял, что слова Шэнь Сяо разумны. Он с досадой бросил кисть на стол:
— В таком случае я просто призову войска! Если кто-то из беженцев снова посмеет бунтовать, я велю схватить зачинщиков и посмотрю, посмеют ли они и дальше мешать бэньван чинить дамбу!
[1] Когда пойманы все зайцы, охотничью собаку варят (兔死狗烹, tù sǐ gǒu pēng) — идиома о том, что от преданных людей избавляются, как только они перестают быть полезными.
[2] Искуснейшая хозяйка не сварит обед без риса (巧妇难为无米之炊, qiǎofù nán wéi wú mǐ zhī chuī) — образное выражение о невозможности выполнить задачу при отсутствии необходимых средств.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
