В представлении Фу Тинъюнь Чжао Лин обладал высоким боевым искусством, и даже три-пять дюжих мужчин не были ему соперниками, что уж говорить о ней.
От ее легкого толчка Чжао Лин вдруг повалился на пол, отчего она невольно замерла в замешательстве.
Чжао Лин горько усмехнулся:
— Сегодня на радостях я выпил слишком много, до сих пор в голове туман, да еще долго сидел на корточках, ноги затекли…
Фу Тинъюнь испытывала одновременно и смех, и досаду, но в глубине души все же пожалела его и поспешила помочь подняться:
— Быстрее, вставай!
Чжао Лин воспользовался случаем и сжал ее ладонь.
Нежная и мягкая, словно гладкий нефрит, ее рука заставила его большой палец невольно поглаживать ее тыльную сторону.
А про себя он втайне радовался: к счастью, он помнил о Фу Тинъюнь и намеревался после ужина поговорить с ней по душам. Когда байху Сы и другие тостовали, он выпил лишь пару пиал и притворился пьяным. Иначе разве пришла бы Фу Тинъюнь навестить его? Разве представился бы ему случай высказать все, что на душе? Не говоря уже о том, что притворное падение заставило её мгновенно простить его прежнюю дерзость… В конце концов, все потому, что в ее сердце было место для него…
Эта мысль промелькнула в его голове, и в его душе вспыхнула волна нежности — разве мог он теперь выпустить ее руку?
Лицо Фу Тинъюнь мгновенно залилось краской смущения, а в душе она мысленно назвала Чжао Лина нахалом.
Она и сама не поняла, как всё пришло к такому: стоило дать ему три цвета, а он уже откроет красильню1. А его недавние наглые речи о том, что если родителям не понравится, он станет на колени у ворот и закричит, что желает взять в жены Девятую дочь рода Фу… От этих воспоминаний она не знала, плакать ей или смеяться.
Род Фу уже объявил всем о ее смерти от болезни. Если он явится со сватовством, во что это выльется? Это разнесется по всему свету и доведет её отца до полусмерти.
Впрочем, ради сохранения лица рода Фу отец, возможно, и уступил бы, согласившись на этот брак от безысходности.
Однако такое решение было бы далеко не лучшим: в будущем взаимоотношения между тестем и зятем омрачились бы взаимными обидами.
— Ах ты, бессовестный! — не удержалась она от смущенного упрека. — Если будешь так себя вести, я… я больше никогда с тобой не заговорю! — Но тут же ей пришла мысль: неужели оттого, что всякий раз она сама не могла с ним расстаться и уступала ему, он не принимает её всерьез и позволяет себе такое пренебрежение?
На душу нахлынула волна обиды, и на глазах выступили слезы.
Чжао Лин желал Фу Тинъюнь только счастья и не мог видеть даже тени её печали. Он поспешно стал утирать её слезы рукавом, ласково уговаривая, будто дитя:
— Не плачь, не плачь! Это всё я виноват! — Ему разве что не хватало пообещать купить ей сладостей.
Увидев его смятение и тревогу во взгляде — где только девалась его обычная сдержанность и уверенность! — Фу Тинъюнь поняла, что причиной тому она сама. Досада сменилась радостью, и она тихо фыркнула от смеха.
Эта улыбка, рожденная в самой глубине сердца, расцвела, подобно буйству сотни цветов, излучая ослепительный свет.
Чжао Лин в оцепенении смотрел на нее и лишь спустя какое-то время опомнился. Осознав, что Фу Тинъюнь вовсе не сердилась на него по-настоящему, он почувствовал, как сердце переполняет неописуемая радость. Он крепко обнял ее:
— Наньнань, больше не сердись. Завтра на рассвете мы вернемся в Лэду.
Он шептал ей прямо на ухо; его теплое дыхание касалось ее шеи, отчего её тело мгновенно вспыхнуло жаром.
— Кто… кто собирается возвращаться с тобой в Лэду? — смущенно оттолкнула его она. — Я… я завтра же утром отправлюсь обратно в Чжанъе.
— Почему? — Чжао Лин сжал её плечи и с нескрываемым изумлением посмотрел ей прямо в глаза.
Неужели она всё еще не простила его?
Под его серьезным и горячим взглядом Фу Тинъюнь пришла в замешательство и не смела смотреть ему в глаза.
Она опустила веки:
— Я… я просто приехала узнать, все ли с тобой в порядке… Раз уж ты невредим… А-Сэнь, да и дома… к тому же Чжэн Саньнян с Линьчунь…
Разве мог Чжао Лин поверить столь неубедительной оговорке? Он пристально смотрел на нее, не мигая.
Фу Тинъюнь забеспокоилась еще сильнее, и в ней вновь поднялась волна досады.
Во всем виноват он! В чем её вина? С какой стати она должна принижаться перед ним, словно совершила проступок!
— Это всё из-за тебя! — Она отвернулась. — Ни с того ни с сего позволил Тан-гунян жить в управе, навлек кучу сплетен, да еще усадил её за один стол, введя меня в заблуждение… — Говоря это, она не сдержалась, и в голосе послышались всхлипы. — Я… я сгораю от стыда… Никуда я не пойду… Я возвращаюсь в Чжанъе.
- Дать три цвета и уже открывать красильню (给你三分颜色就想着开染房 / gěi nǐ sān fēn yánsè jiù xiǎngzhe kāi rǎnfáng) — китайская идиома, означающая: «стоит оказать человеку небольшую уступку или знак внимания, как он тут же теряет меру и заходит слишком далеко» (смысловой аналог: «дашь палец — он и руку откусит»).
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
