Цинъюань не знала, что это было, и в нерешительности приняла вещь. Посмотрев на то, что лежало в ее руках, она поняла, что это нефритовая подвеска, изображающая дракона, играющего с жемчужиной.
Этот нефрит был его личной вещью и все еще хранил тепло его тела. Судя по всему, подвеске было немало лет, она была выпестована до гладкости и нежного блеска, лишь пятицветный шелковый шнурок побелел от времени так, что невозможно было разобрать первоначальный цвет. Она подняла на него глаза, кажется, что-то поняв, но все же спросила.
— Зачем вы даете мне это?
Се Шу сказал.
— Это дала мне твоя а-нян в те годы, можно сказать, ее вещь, оставшаяся на память. Теперь я передаю ее тебе на хранение, как бы там ни было, это память о ней.
Цинъюань сжала подвеску в ладонях, и внезапно на сердце у нее стало невыразимо горько.
Да, все имущество семьи Цзинь прибрала к рукам семья Се, и осталась лишь эта подвеска, которую еще можно было назвать вещью ее а-нян. Молодая гунян, потерявшая обоих родителей, встретила мужчину, на словах обещавшего заботиться о ней, и, словно мотылек на огонь1, бросилась к нему со всем своим состоянием, а в итоге осталась ни с чем и была выставлена за дверь, какая печальная участь! О чем могло говорить то, что все эти годы человек, обманувший ее, не снимал этот нефрит? О том, что он чувствовал вину перед безвинно погубленной инян? О том, что до сих пор не мог ее забыть?
Цинъюань крепко сжала подвеску в ладони и, легко вздохнув, произнесла.
— Я помню, как в Хэнтане спрашивала вас, не подозревали ли вы, что мою а-нян кто-то подставил, но тогда вы мне не ответили. А, теперь? Если я спрошу снова, вы все еще считаете, что моя а-нян отравила Ся-инян?
Се Шу безучастно смотрел в потолок полога и шептал.
— Я на самом деле не хотел возвращаться к воспоминаниям о тех событиях. Смертоубийство в благородном доме, ни для какой семьи это не сулит ничего хорошего. Смерть Ся-инян была жалкой, Сань-яту еще лежала в пеленках, я был ослеплен гневом и не смог отличить правду от лжи, это моя вина. Мне очень нравилась твоя а-нян, и когда она совершила подобное, я хоть и возненавидел ее до мозга костей, но не мог в одночасье забыть о былых чувствах. Испокон веков в именитых семьях домашние дела решались тайно, чтобы о жизни или смерти не стало известно посторонним, судя по тяжести ее вины, ее следовало удавить… — он умолк и с трудом перевел дыхание, прежде чем продолжить. — Это я… не вынес мысли о смерти твоей а-нян, поэтому намекнул Тайтай, чтобы она выгнала ее из усадьбы. Оказавшись снаружи, она по крайней мере получила бы шанс выжить.
Только теперь Цинъюань поняла, что прежде ошибалась. Она думала, что это Ху-фужэнь проявила милосердие, лишь выставив ее а-нян из дома, но в конечном счете такова была воля лаое.
Она спокойно дослушала и так же спокойно спросила.
— А, что же потом? Неужели Цзеши не заметил никаких зацепок и не понял, что мою а-нян оклеветали?
Се Шу медленно перевел на нее взгляд и произнес.
— Поддерживать достоинство не так-то просто. Предки передали семейное дело в мои руки, и я не мог ради одной женщины пошатнуть устои семьи Се. В итоге то дело так и осталось нерешенным, да и какой смысл был копать глубже? Почему я не признавал тебя все эти десять с лишним лет… Потому что знал, в семье Чэнь тебе будет куда лучше, чем в семье Се.
Значит, он все знал, но прикидывался дураком лишь ради того, чтобы выгородить Ху-фужэнь. Цинъюань проглотила слезы и, стиснув зубы, спросила.
— В чем же заключается ваше, так называемое, достоинство? Неужели возвышать жестокосердную законную супругу ради сохранения видимости благополучия семьи Се, это и есть достоинство?
____________________________
- Мотылек, летящий на огонь (飞蛾扑火, fēi é pū huǒ) — обрекать себя на верную гибель. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
