Чжэнцзэ в гостиной ходил взад-вперед, потирая руки, то выглядывал наружу, то смотрел на Цинхэ.
— Да-цзецзе, как думаешь, Сы-мэймэй примет нас?
Лицо Цинхэ было застывшим, даже взгляд казался отсутствующим. Она холодно отозвалась.
— Примет она или нет, я сказать не могу. Если не примет, то на это у нее будут свои причины, в любом случае нам не на что на нее обижаться.
В прошлый раз лаотайтай и тайтай привели людей и устроили переполох на свадебном пиршестве. Вначале они думали, что, сжимая в руках тетрадь с подворными записями, обладают лучшим способом давления, но кто же знал, что будет оглашен императорский указ, который прилюдно отвесит усадьбе Се пощечину. Ныне в Ючжоу о семье Се судачит каждый встречный. В окрестностях столицы немало знатных и влиятельных домов, и в каждом случаются свои неурядицы, но нет ни одного, где бы достоинство было так втоптано в грязь, как в семье Се.
Если говорить подробно об этой семье, то в нынешнем году с ней невесть что творится, произошло столько событий, и каждое могло стоить жизни. Как тут лаое было не слечь. Неудачи на службе, это одно, но куда важнее дело Цинжу. Неизвестно, что тайтай наговорила ему, но лаое после ее слов в своих покоях бил себя в грудь и топал ногами, громко восклицая о несчастье, постигшем дом. Наверняка тайтай не обошлась без того, чтобы добавить масла и уксуса1. Лаое поверил ей и позволил лаотайтай повести людей к семье Шэнь устраивать скандал. Только никто не ожидал, что вмешается сам Император, и семья Се на этот раз потерпит сокрушительное поражение, потерпит его так, что больше никогда не сможет поднять головы. Лаое все же должен был быть опорой дома, он чувствовал стыд перед людьми, и под двойным натиском гнева и досады слег в постель.
На самом деле то, что он именно сейчас вспомнил о Сы-яту, ставило людей в тупик. Лаотайтай велела Цинхэ и Чжэнцзэ отправиться в путь, видимо, все еще надеясь на примирение. Но, разве лаое не затаил обиду на Цинъюань? Разве из уст тайтай могло выйти хоть одно доброе слово? Наверняка она твердила, что Цинъюань погубила Цинжу. Если Цинъюань вернется, что если лаое причинит ей вред?
В сердце Цинхэ поселилась тревога, ей предстояло выйти замуж в феврале, и она лишь надеялась, что до этого времени все будет тихо. Поначалу она не желала идти, но лаотайтай в конце концов тяжело вздохнула: «Пусть твой Лаое развяжет этот узел в душе, тогда, глядишь, ему и станет полегче. Посмотри, что творится сейчас, если с Лаое случится непоправимое, не только над нашей семьей обрушится небо, но и тебя это коснется». Сказано было предельно ясно, если Лаое протянет ноги, ей придется три года соблюдать траур, на какой же брак тогда можно рассчитывать? Поэтому ей пришлось, набравшись наглости, проделать этот путь еще раз, ведь в конечном счете ею двигали личные интересы.
Чжэнцзэ же метался, точно муравей на раскаленной сковороде2. Он и прежде не ладил с Сы-яту, а из-за дела Цинжу и вовсе ходил с красными бровями и зелеными глазами3, так что встреча с Цинъюань сулила ему лишь неловкость. Но иного выхода не было, лаотайтай не могла прийти из-за позора, тайтай и подавно. Во всем доме, кроме него и Цинхэ, больше не осталось никого. Его гнали точно утку на насест4 — не хотел, а пришлось.
Пока они томились в ожидании, словно на раскаленном масле, с галереи послышались шаги. Сначала показались несколько момо и служанок, а следом за ними вышла Цинъюань. Теперь она была цзедуши фужэнь, и ее ранг гаомин был таким же, как у лаотайтай и тайтай в ее семье, по милости Императора ей даровали титул цзюнь-фужэнь. Глядя на ее величавую осанку, в ней и впрямь было трудно узнать ту прежнюю вечно улыбающуюся девочку.
К счастью, она не стала кичиться своим положением и встретила их учтиво. Придерживая рукава, она пригласила их сесть.
— Уже так поздно, почему вы двое решили заглянуть ко мне в гости?
Увы, теперь она даже не называла их Да-гэгэ и Да-цзецзе, а сухо обратилась «вы двое». Было видно, что она намерена провести четкую черту между собой и семьей Се.
Цинхэ сокрушенно взглянула на Чжэнцзэ.
— Да-гэгэ, говори ты.
Чжэнцзэ оказался в тупике, но делать было нечего. Набравшись смелости, он назвал ее Сы-мэймэй.
— Мы все же самые близкие сородичи, руки и ноги. Даже если прежде случались размолвки, ты, великий человек, обладаешь великим великодушием, не принимай это близко к сердцу. Лаотайтай в годах, неудивительно, что она поддалась на подстрекательства ничтожных людей и совершила глупость, а вернувшись домой, не знает, как и раскаяться… — говоря это, он заметил, что лицо Цинъюань осталось безучастным, и понял, что такими поверхностными словами о примирении не изменить ее отношения к дому, тогда он решил не ходить вокруг да около и сказал прямо. — Сы-мэймэй, скажу тебе честно, Лаое болен, и болен тяжело. Прошлой ночью он в бреду говорил без умолку, чем до смерти напугал лаотайтай. Даже когда разум лаое затуманивался, он все звал Сы-яту. Видно, в сердце отец помнит о тебе. В этот раз мы пришли исполнить волю отца. Зная, что тебе это неприятно, мы все же должны были прийти. Надеюсь, Сы-мэймэй вспомнит об узах крови и вернется повидать Лаое.
— Вернуться? — Цинъюань усмехнулась, устремив свои черные глаза на Чжэнцзэ. — В усадьбе Се все, от мала до велика, наверняка так ненавидят меня, что зубы зудят. Если я вернусь, меня, боюсь, проглотят целиком и обдерут заживо5.
Чжэнцзэ запнулся.
— Сы-мэймэй, не говори так. Своя кровь и плоть, откуда взяться такой смертельной вражде! Теперь ты к тому же получила титул гаомин фужэнь, кто посмеет быть с тобой непочтительным? Стоит двору издать указ, и никому не сносить головы. Чего тебе бояться?
Но Цинъюань по-прежнему качала головой.
— У меня более нет никакой связи с семьей Се. Все кончено, нет никакой нужды самой идти в этот дом, чтобы меня там унижали.
Цинхэ долго молчала, но, наконец, заговорила.
— Сы-мэймэй, некоторые слова не поймешь, пока не произнесешь их до конца. Лаое хочет видеть тебя, а ты избегаешь встречи. Между отцом и дочерью накопилось столько недоразумений, если их не разрешить, никто никогда не разберется. Лаотайтай, конечно, не в своем уме, но в этот раз ты пойдешь не ради нее и вполне можешь не обращать на нее внимания. Пойди только ради встречи с Лаое, ему наверняка есть что сказать тебе. Я снова завела эти бесполезные речи о кровном родстве, избитые речи старого книжника6… Ты и впрямь больше не имеешь отношения к семье Се, об этом знает весь Ючжоу. Сходи взглянуть на него, считай это проявлением милосердия, крупицей добрых помыслов ради человека, чья жизнь висит на волоске.
Слушая ее, Цинъюань ощутила в сердце острую боль. Прежде она не задумывалась о жизни и смерти, ей казалось, что это слишком далеко, что это коснется ее лишь лет через десять или восемь, и она не ожидала, что это внезапно обрушится на нее, заставив врасплох.
Цинхэ, заметив смятение на ее лице, поспешно добавила.
— Ты с малых лет лишилась а-нян, а теперь и а-де находится при смерти. Если и он уйдет, ты и впрямь останешься человеком, у которого нет места, откуда он пришел, мэймэй!
Эти слова были верны. У трав и деревьев есть корни, у воды есть исток, и у человека должно быть место, откуда он пришел. Как бы она ни желала иного, Се Шу был ее истоком, и это невозможно было отрицать. Когда-то она тоже надеялась, что он, как и всякий обычный отец, будет питать к ней искреннюю любовь. Она ведь была человеком, кто дорожит прошлым, когда он вернулся из-за заставы в Хэнтан, лаотайтай устроила пир, чтобы отец и дочь сидели за одним столом, и тогда он положил ей две ложки супа «Белый дракон», она помнила об этом до сего дня.
— Сы-мэймэй… — Чжэнцзэ смотрел на нее с замиранием сердца.
Раз уж сказаны такие слова, то если она все же не согласится, что они смогут поделать.
Цинхэ с надеждой в глазах проговорила.
— Сейчас в доме из-за болезни Лаое все вот-вот развалится, не бойся, что кто-то причинит тебе вред… — говоря это, она покосилась на Чжэнцзэ. — Даже если кто и затаил такой умысел, Да-гэгэ этого не допустит. Гэгэ, ну скажи же!
Чжэнцзэ закивал без остановки, так оно и есть. В этом деле он видел все ясно, семья Се уже дошла до края, и если продолжать в том же духе, то пострадает весь род. В этом доме были не только тайтай и Цинжу, но и его собственные жены, наложницы и дети. Он ни за что не согласился бы, чтобы все они стали погребальными дарами за безрассудство матери и сестры.
Цинъюань разгладила складки на полах одежды, не давая немедленного ответа.
— Позвольте мне еще подумать. Сегодня уже поздно, возвращайтесь.
Она уже не была столь категорична, как прежде, и это было добрым знаком. Чжэнцзэ обменялся взглядом с Цинхэ и сказал.
— Хорошо, мы будем ждать Сы-мэймэй дома.
Цинъюань распорядилась.
— Фу-момо, проводи Да-гэгэ и Да-цзецзе.
Фу-момо отозвалась, сделала приглашающий жест рукой, и брат с сестрой в нерешительности ушли.
После их ухода Цинъюань долго молчала. Она молча вернулась в спальню и сидела на кровати, погруженная в свои мысли. Баосянь, убиравшая шкатулку для украшений, увидела, что она все еще сидит там, подошла и негромко позвала.
— Гунян, делайте так, как велит сердце. Если бы Гуе был здесь, он наверняка сказал бы то же самое, пусть все будет так, как хочется гунян, не нужно себя принуждать.
Цинъюань, приклонив голову к подушке, кивнула.
— Вернуться, значит исполнить долг дочери, хотя чувств этих осталось не так много. А, если не вернусь, то и другим не в чем будет меня упрекнуть. Теперь я человек семьи Шэнь, императорский указ провел черту между мной и семьей Се, кто посмеет вставить слово!
Баосянь улыбнулась.
— Тогда, о чем же вы печалитесь?
Цинъюань, подперев щеку рукой, произнесла.
— В моем сердце тревога за Чуньтай и Тао-момо. Не знаю, как они там. Должно быть, их снова отправили на тяжелые работы! И еще, слова Да-цзецзе… Лаое слушает только Тайтай, боюсь, его предубеждение против меня слишком глубоко. Если и впрямь случится беда, разве меня не будут ненавидеть до самой смерти?
— Гунян, вы ведь решили вернуться? — сказала Баосянь. — Это и к лучшему. Вернитесь и посмотрите, как там Ху-фужэнь. Пусть она вернет ту вашу шкатулку с приданым.
Цинъюань невольно рассмеялась. Оказалось, что не только у нее живот мал, а кишки куриные, Баосянь все еще помнила о тех украшениях, а сама она думала о Ху-фужэнь. Быть может, ворошить счеты прошлых лет и бесполезно, но это лишит ее покоя. В конце концов, каждый должен платить за содеянное.
В доме Се, конечно же, жили надеждой. Раз уж она не отказала наотрез, то, глядишь, и впрямь придет.
Цинхэ наблюдала за всем со стороны холодным взглядом, ныне у каждого были свои думы. Лаотайтай, после того, как велела ей и Чжэнцзэ отправиться за сестрой, больше не подавала голоса. Ху-фужэнь явно не желала возвращения Цинъюань, на душе у нее было неспокойно, она быстро перебирала четки в руках, и неизвестно, что за расчеты вела. Жены же в доме, те и вовсе вытянули шеи, поглядывая на ворота. Хотя трое братьев Чжэнцзэ и получили должности благодаря военным экзаменам, ранги их были невысоки, всего лишь сяовэй в армии. Если с лаое случится несчастье, их некому будет поддержать, и в будущем им не добиться высоких чинов. Только Цзян-ши из Восточной усадьбы оказалась хитроумной, она потихоньку вцепилась в Сы-гунян и не отпускала ее, и вот ее двое никчемных сыновей попали в Дяньцяньсы. Посмотрите-ка, им даже в военных экзаменах участвовать не пришлось, а им уже устроили блестящее будущее. А эти трое братьев, столько лет учили книги и упражнялись в боевых искусствах, но оказались менее удачливы, чем те, кто целыми днями пропадал на петушиных боях и собачьих бегах.
Как ни крути, а виноваты во всем лаотайтай и тайтай, это они не давали жизни людям и вытолкали из дома вернувшуюся дочь. Теперь оставалось лишь надеяться, что Сы-гунян не помянет старого зла, и, если с лаое случится неладное, в будущем она все же захочет протянуть руку помощи.
— Пошлите кого-нибудь к входу в переулок приглядывать. Как только увидите повозки и паланкины, немедля возвращайтесь с докладом.
Цзю-ши, отдав распоряжение слугам, обернулась и увидела, что Ху-фужэнь нахмурилась. Она не стала обращать на нее внимания и, продолжая говорить о своем, обратилась к лаотайтай.
— Цзуму, если в этот раз Сы-гунян вернется, давайте встретим ее со всем почтением! У Сы-гунян такой нрав, что она принимает мягкое и не терпит жесткого7. Стоит сказать ей несколько добрых слов, и она не будет столь неумолима.
Стоявшая в стороне Цинжу отвернулась и фыркнула.
— Подхалимы!
Цзю-ши обернулась к ней. Ей очень хотелось, как следует отчитать ее, но, опасаясь проявлять дерзость в присутствии старших, она лишь с усмешкой промолвила.
— Эр-гунян, почему вы все еще здесь? При таких обстоятельствах вам лучше удалиться!
Пока они говорили, у ворот внезапно объявили, что Сы-гунайнай вернулась. Все, кто ждал в покоях, тут же встрепенулись и поспешно поднялись.
Однако теперь она была Чжихуэйши-фужэнь и уже не была похожа на прежнюю себя, которая могла прийти с одной лишь служанкой, обмахиваясь веером. Сейчас она еще не успела войти, а ее пышная свита уже была здесь. Дяньцяньсы баньчжи, охранявшие усадьбу Шэнь, застыли, точно вкопанные, у ворот Чуйхуамэнь. По ту сторону ворот был мир женщин, и мужчинам не пристало входить туда без нужды, но одного этого величия было достаточно, чтобы устрашить семью Се и заставить их не совершать опрометчивых поступков.
Времена переменились. Се лаотайтай не могла сдержать вздоха, глядя от дверей, как ее самая младшая внучка идет к главным покоям. Облеченная в узорчатые шелка, накинув плащ из шелкового атласа с лисьим мехом, она внезапно показалась ей незнакомой. На самом деле встреча была крайне неловкой, в конце концов, в день ее свадьбы она сама приходила устраивать скандал, так что теперь при виде ее чувствовала смущение и не знала, как начать разговор.
Цинъюань первая поприветствовала ее. Отступив на шаг, она совершила поклон нафу и произнесла.
— Лаотайцзюнь.
Се лаотайтай опешила. И впрямь, та более не желала признавать родство. Услышав, что Цинъюань называет ее лаотайцзюнь, она невольно почувствовала тоску.
Атмосфера уже не могла стать прежней. Несколько невесток вышли вперед и радушно засуетились вокруг нее.
— На улице холодно, скорее входите, погрейтесь.
На лице Цинъюань играла улыбка, но она была отчужденной. Она лишь сказала, что не стоит беспокоиться.
— Я пришла навестить Цзеши. Дома много дел, я лишь взгляну и тут же уйду.
Услышав, что она называет лаое официальным титулом, все почувствовали неловкость. Цинхэ поспешила подойти и взять ее за руку, сказав лаотайтай.
— Цзуму, я провожу Сы-мэймэй повидать отца. Если у вас есть что сказать, скажете позже.
Се лаотайтай сокрушенно кивнула и в конце концов разомкнула губы.
— Сы-яту, то, что ты сегодня пришла, радость для всей нашей семьи. Если прежде я в чем-то поступила неверно, надеюсь, ты не затаишь обиду, все же… — сказав это, она осеклась и не стала продолжать, лишь тяжело вздохнув, обратилась к Цинхэ. — Веди свою Сы-мэймэй.
Цинъюань последовала за Цинхэ в сад. Пока они шли, Цинхэ говорила.
— Лаое после болезни перебрался в свой прежний кабинет, чтобы поправиться. Кажется, он более не желает ни с кем общаться. Теперь за ним ходят лишь два слуги да две момо.
Цинъюань понимала, прослужив двадцать лет на чиновничьем поприще, в конце концов потерять доброе имя… Оглядываясь на былое, он, должно быть, чувствовал, что ничто в жизни не стоило того.
— Ты, когда увидишь Лаое, скажи ему пару слов утешения, — Цинхэ слегка сжала ее руку и прошептала. — Когда в доме творились те гнусности, Лаое был за заставой. И пусть, будь он здесь, вряд ли бы что-то сильно изменилось, все же нужно помнить, что не знающий — не грешен.
Цинъюань слегка кивнула.
— Не волнуйся, раз уж я пришла, у меня на то свои причины, — и тут же добавила. — Слышала, твой муж получил должность Цзиинтянь сючжуань, я еще не успела поздравить тебя.
Цинхэ застенчиво улыбнулась.
— Все благодаря его происхождению. Все же он из дома гуна, предки оставили ему заслуги, вот при вступлении на службу и пожаловали шестой основной ранг.
Цинъюань улыбнулась.
— Это очень хорошо. Теперь, когда я устроена, я желаю того же и тебе. Февраль уже на пороге, все ли готово?
Цинхэ ответила.
— Мы с а-нян сами все устраиваем, Лаотайтай со своей стороны тоже кое-что добавит, лишь бы выглядело достойно. — Говоря это, она ввела Цинъюань в кабинет лаое, Цинсичжай.
Стояла глубокая зима, все вокруг замерло. Гранатовое дерево во дворе сбросило все листья, но на ветках все еще висели несколько сморщенных плодов. Под карнизом кабинета висела пустая птичья клетка, птица, которую держали прежде, должно быть, умерла, и пустая клетка, оставшаяся на месте, наводила тоску.
Цинхэ первая вошла в комнату, подошла к кровати и позвала отца.
— Посмотрите, кто пришел навестить вас?
Цинъюань впервые видела лаое лежащим в постели. Се Шу многие годы провел на полях сражений, и этот грозный военачальник теперь являл собой печальное зрелище конца пути героя8. Услышав голос Цинхэ, он открыл глаза и посмотрел в их сторону. При виде Цинъюань в его душе пять вкусов смешались воедино9, он со вздохом позвал.
— Сы-яту.
Цинхэ отступила за порог, давая им поговорить. Цинъюань села на табурет перед кроватью. Обращаясь к тяжелобольному человеку, она смягчила тон.
— Вам стало лучше?
Се Шу кивнул.
— Немного лучше, чем вчера… — и затем, отец с дочерью замолчали, не зная, что сказать друг другу, словно невидимая рука сдавила им горло.
Просидев так в тишине некоторое время, Цинъюань встала.
— Раз уж я навестила Цзеши, то исполнила свое намерение. Цзеши, берегите себя. Когда наступит весна, вам понемногу станет лучше.
Услышав, как она называет его, Се Шу почувствовал разочарование. Но, затем он подумал, императорский указ полностью разорвал ее связь с семьей Се, и то, что она использует официальный титул, кажется, было вполне естественным.
Но в конце концов в них текла одна кровь, и как могло не вызвать горечи то, что эта связь была обрублена на корню? Он лежал на подушке, не говоря ни слова, затем поднял руку, снял висевшую на шее вещь и протянул ее ей.
_____________________________
- Добавляя масла и уксуса (加油添醋, jiā yóу tiān cù) — приукрашивать факты, добавляя подробности для усиления эффекта. ↩︎
- Муравьи на раскаленной сковороде (热锅上的蚂蚁, rè guō shàng de mǎ yǐ) — о человеке в состоянии крайнего беспокойства. ↩︎
- С красными бровями и зелеными глазами (红眉毛绿眼睛, hóng méimáo lǜ yǎnjīng) — сердитый, свирепый вид. ↩︎
- Гонят утку на насест (赶鸭子上架, gǎn yāzi shàng jià) — заставлять кого-либо делать то, к чему он не способен или чего не хочет. ↩︎
- Проглотят целиком и обдерут заживо (生吞活剥, shēng tūn huó bō) — крайняя степень жестокости или грубости. ↩︎
- Избитые речи старого книжника (老生常谈, lǎo shēng cháng tán) — общеизвестные истины, банальности. ↩︎
- Принимает мягкое и не терпит жесткого (吃软不吃硬, chī ruǎn bù chī yìng) — о человеке, на которого можно повлиять только добротой, но не силой. ↩︎
- Конец пути героя (英雄末路, yīng xióng mò lù) — трагический финал жизни выдающегося человека. ↩︎
- Пять вкусов смешались воедино (五味杂陈, wǔ wèi zá chén) — о клубке сложных, противоречивых чувств. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
