Отец умер как раз летом, и тело нельзя было долго хранить. Семья пригласила даоса, чтобы тот вычислил благоприятный день для отправки покойного в Баоди для погребения.
В то же время в Баоди собирались чинить дороги, поэтому семья Чэнь и семья Цзи решили договориться и не только отремонтировать пути, но и обновить храмы предков обоих кланов.
Чэнь Яньюнь отправился к семье Цзи, чтобы обсудить дела с Цзи-да-е.
Цзи-да-е с готовностью согласился, после чего утешил его:
— Цзюхэн, мы ведь выросли вместе, и о нашей дружбе не стоит и говорить. Если для похорон твоего почтенного отца семье Чэнь понадобится помощь семьи Цзи, только скажи.
В то время Чэнь Яньюнь был лишь заместителем распорядителя дел наследного принца в Управе дел наследника. Хотя его служебный путь и был гладким, он ещё не достиг того положения, чтобы внушать Цзи-да-е трепет. В их беседе ещё не чувствовалось стеснения.
Чэнь Яньюнь кивком принял предложение, а Цзи-да-е оставил его на чай:
— Я вижу, ты в последнее время совсем измотан. Тебе стоит воспользоваться этим случаем и отдохнуть несколько лет. Твоя семья ведь не обеднеет за это время…
После смерти отца Чэнь Яньюню следовало вернуться домой, чтобы соблюдать траур в течение трёх лет.
Чэнь Яньюнь молча пил чай, а затем произнёс:
— Когда скончался отец моего учителя, тот был крайне занят делами. В то время многие при дворе подавали донесения, упрекая его в несоблюдении сыновьего долга, но император лишь сурово отчитал их. Я только вошёл в Управу дел наследника и ещё не успел во всём разобраться. Если я сейчас же вернусь домой для соблюдения траура, это неизбежно вызовет недовольство учителя. В этом деле нужно проявить осторожность.
Цзи-да-е ответил:
— Я как-то не подумал о Чжан-дажэне. Ты и впрямь становишься всё осмотрительнее.
Чэнь Яньюнь с горькой усмешкой махнул рукой:
— Это вряд ли можно назвать похвалой, не будем об этом!
Как раз в это время пришёл управляющий, чтобы поговорить с Цзи-да-е. Тот предложил Чэнь Яньюню прогуляться по двору и остаться на ужин. К этому часу они бы уже всё равно не успели вернуться в Ваньпин.
Чэнь Яньюнь не стал отказываться. Летние вечера и вправду были душными, а на душе у него было тяжело, так что глоток свежего воздуха не помешал бы. Он медленно пошёл по тропинке, ведущей от зала для отдыха, обогнул рощицу зимоцветов и увидел впереди пруд с лотосами.
До него донеслись девичьи голоса.
Один из них, звонкий и ещё совсем юный, со смехом лепетал что-то о сборе коробочек лотоса.
Он слушал с бесстрастным лицом.
В таком невинном возрасте она ещё не ведала мирских печалей. Интересно, останется ли она такой же простодушной, когда вырастет?
Сделав ещё шаг вперёд, он увидел двух юных служанок и сяоцзе. Одетая как гунян девочка была старше служанок, лет двенадцати-тринадцати. Она протягивала руку, чтобы зацепить тонкий стебель лотоса, и золотой браслет на её запястье качался. Её рука была настолько тонкой, что казалось, украшение вот-вот соскользнёт прямо в воду.
От этого зрелища сердце невольно сжималось.
Маленькая служанка от испуга была готова расплакаться, но гунян ничуть не боялась и даже грозилась продать её в глухие горные деревни.
В конце концов она не удержалась на ногах и, падая в воду, застыла, точно деревянный петух1.
Служанка в спешке бросилась вытаскивать её, та пыталась выбраться и одновременно бранила прислугу — воцарился полный беспорядок. На лице Чэнь Яньюня промелькнула слабая улыбка: он подумал, что такая живость этой девочке к лицу.
Он уже собирался уходить, когда услышал крики о помощи.
Чэнь Яньюнь на мгновение замер.
По натуре он был довольно холодным человеком и не любил вмешиваться в чужие дела.
Но по какой-то неведомой причине он всё же вернулся. Возможно, он вспомнил своего рано ушедшего пятого младшего брата, который тоже упал в воду и не спасся.
В той глубокой яме, наполненной водой, он увидел бледное личико, скрывающееся под поверхностью. Она медленно уходила на дно. Та, что мгновение назад была так полна жизни, могла исчезнуть в один миг.
Стоило лишь слегка сжать, и она бы погибла, совсем как цветок. Даже усилий прилагать не нужно.
Находясь в полузабытьи, девочка вцепилась в его рукав и что-то бормотала, умоляя его не уходить. Это было и жалко, и смешно одновременно. Если бы он не ушёл, то эта гунян, очнувшись, вероятно, раскаивалась бы всю оставшуюся жизнь! Ведь у него уже была законная супруга, а если бы ему пришлось нести за девочку ответственность, не вышло бы так, что он воспользовался её положением?
Чтобы не порочить репутацию гунян, он той же ночью покинул Дасин.
Через несколько дней Цзи-да-е прислал ему письмо, в котором спрашивал, почему он тогда ушёл, не попрощавшись.
Прочитав письмо, Чэнь Яньюнь велел слуге принести свечу и сжёг послание. Он равнодушно спросил:
— Фужэнь говорила, по какому она делу?
— Фужэнь не сказала, кажется, это связано с семьёй Цзян, — вполголоса ответил слуга. — Вы ведь знаете, что шурин попал в беду…
Чэнь Яньюнь даже не поднял глаз. Продолжая писать, он бросил:
— Пусть фужэнь сама придёт ко мне.
Цзян-ши на самом деле чувствовала некую неловкость.
Чэнь Яньюнь относился к ней с большим уважением. Обычно, если ей нужно было его видеть, она посылала служанку передать слово, и Чэнь Яньюнь сам приходил к ней. Но в этот раз всё было иначе: он велел ей прийти в кабинет. Цзян-ши вместе с момо долго стояла за дверью, прежде чем услышала его разрешение войти.
Ничего не поделаешь, ведь речь шла о её родном брате, разве могла она его не спасти? Цзян-ши никогда не была из тех, кто живёт одними чувствами, она всё прекрасно понимала. Не только родной дом полагался на неё, но и она нуждалась в поддержке семьи. Хотя эта просьба могла быть обременительной для Чэнь Яньюня, вряд ли она была для него невыполнимой.
Цзян-ши с улыбкой прислуживала Чэнь Яньюню во время трапезы и в процессе изложила суть дела.
Однако выражение лица Чэнь Яньюня оставалось бесстрастным, он чувствовал лишь усталость:
— Я уже предупреждал твоего брата насчёт ростовщичества, но не думал, что он осмелится перейти дорогу даже людям из Дунчана. Кого, по-твоему, я должен просить о его защите?
Цзян-ши мягко промолвила:
— Но… какой-нибудь выход всегда найдётся. — Она присела рядом с ним и вздохнула: — Если и впрямь ничего нельзя сделать, забудьте… Вы… вам лучше не вмешиваться! Я не могу допустить, чтобы брат навлёк на вас беду. Я поговорю с матерью, она обязательно поймёт!
Чэнь Яньюнь по-прежнему смотрел на неё:
— Ты и вправду так думаешь?
Цзян-ши не знала, что ответить, она словно попала в ловушку, которую сама же и вырыла.
Она сжала в руках платок и, закусив губу, молчала. На самом деле ей тоже было нелегко, Чэнь-сань-е следовало бы проявить к ней сочувствие!
Отец и мать надеялись, что она спасёт брата, и если она этого не сделает, к кому им ещё идти? Ведь это был её родной брат. Глаза Цзян-ши покраснели, она выпрямилась и сказала:
— Столько лет, что я замужем за вами, я ни о чём вас не просила. А о моей преданности Сань-е и сам знает.
Чэнь Яньюнь вздохнул и взмахом руки велел ей уйти.
Через несколько дней Чэнь Яньюнь замолвил слово, и брата Цзян-ши выпустили из Дунчана. Тот принёс две корзины крупных крабов, чтобы поблагодарить Чэнь-сань-е, но так и не удостоился встречи с ним. Забрав крабов, он в дурном расположении духа ушёл, и после этого семья Цзян стала держаться от семьи Чэнь в стороне.
Цзян-ши очень горевала из-за этого. Её брат и впрямь был никчёмным человеком, но Чэнь-сань-е ничего не говорил по этому поводу.
Наверняка Чэнь-сань-е и сам прекрасно понимал, что за человек её брат.
Цзян-ши знала, что за эту помощь Чэнь-сань-е пришлось заплатить немалую цену. Глядя на его занятость, она порой начинала строить пугающие догадки. Тревога на сердце подтачивала её и без того слабое здоровье. Чэнь-сань-е иногда не успевал навестить её вечером: он либо оставался в кабинете, либо ночевал у Сюэ-инян. От этого она чувствовала себя ещё более одинокой. К счастью, рядом была дочь, иначе дни стали бы совсем невыносимыми.
В конце концов Цзян-ши поняла, что умирает.
В тот день она почти не могла говорить, а её маленькая пятилетняя дочь прильнула к постели и безутешно плакала.
Цзян-ши с трудом подняла голову и увидела, что вокруг полно людей. Почему их так много? Ей не хотелось их видеть, все они казались чужими.
Цзян-ши закрыла глаза, слёзы текли не переставая. Она чувствовала, как дочка сжимает её руку. Ладошка ребёнка была такой нежной и беззащитной. Кто защитит и позаботится о ней после её смерти?
Наконец она услышала чей-то голос:
— Сань-е пришёл!
Толпа расступилась, кто-то сел у кровати и крепко взял её за руку.
Ему ведь тоже сейчас тяжело?
Цзян-ши в затуманенном сознании подумала, что Чэнь-сань-е на самом деле человек глубоких привязанностей. У него не было к ней пылкой любви, но за десять с лишним лет брака между супругами возникли чувства, ведь она прошла с ним путь до сегодняшнего дня. Он определённо что-то к ней испытывал.
Цзян-ши послышалось, будто он сказал «прости». Ей хотелось рассмеяться: с чего бы это ему просить прощения?
Ей казалось, она сказала очень много, но перед смертью человек уже не понимает, что именно слетает с его губ. Должно быть, это были слова, которые она давно хотела произнести.
Цзян-ши с тоской посмотрела на дочь. Малышка ничего не понимала, она лишь плакала, напуганная общим горем.
Сознание угасало, глаза Цзян-ши широко раскрылись, но она словно уже ничего не видела.
Чэнь Яньюнь чувствовал, как худая ладонь в его руке постепенно теряет тепло. Он закрыл веки Цзян-ши своей рукой.
Затем он медленно отпустил её руку и негромко спросил:
— Где седьмой шао-е? Он ещё в пути?
— Скоро должен быть. Никто не ожидал, что фужэнь так быстро… — тихо ответил кто-то.
В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь плачем служанок и момо снаружи. Чэнь Яньюнь произнёс:
— Когда он вернётся, пусть придёт ко мне в кабинет.
Он вернулся в свой кабинет в переднем дворе и долго сидел там в одиночестве.
Смерть Цзян-ши, помимо печали, вызвала в нём лишь глубокое сокрушение. Она была младше него всего на год, такая молодая.
Он сообщил Чэнь-лаофужэнь, что будет соблюдать траур по Цзян-ши в течение двух лет. Чэнь-лаофужэнь вздохнула, решив, что он не может отпустить супругу, и согласилась. С тех пор помыслы Чэнь Яньюня о любви стали ещё более беспристрастными, а его действия с годами — всё более жесткими и опасными. До него не раз доходили чужие пересуды, подчас весьма язвительные. Однажды он услышал, как писец шептался с сослуживцем: «Это возмездие. Мало он, что ли, поступал против совести…»
Хотя Чэнь Яньюнь и не придавал значения этим словам, он не мог не остерегаться людской молвы. Со временем он пришёл к мысли, что вера в Будду — это неплохо. Она помогает самосовершенствованию и усмиряет нрав. Если он и впрямь совершил какие-то грехи, возможно, Будда проявит к нему снисхождение за его рвение. Став мирянином-подвижником, он начал придерживаться вегетарианства и читать сутры, перестал посещать даже своих трёх инян, и со стороны казалось, что характер его стал намного мягче.
Поскольку у него больше не осталось иных привязанностей, он превратился в острое лезвие в руках Чжан Цзюляня.
Два года спустя он должен был занять пост великого секретаря Восточного павильона и стать самым молодым гэлао. Оставался лишь последний шаг. В тот день Чжан Цзюлянь ехал с ним в одном паланкине мимо квартала Цзючуньфан, глядя на воды защитного рва.
— Цзюхэн, ты помнишь, что я сказал тебе, когда ты только вошёл в Управу дел наследника? — спросил его Чжан Цзюлянь.
Чэнь Яньюнь улыбнулся:
— Прошу вас, говорите прямо.
— Лучшее — это то, что держишь в руках, — произнёс Чжан Цзюлянь.
Чэнь Яньюнь смотрел на бурные воды реки, уходящие на восток, и думал, что так оно и есть. Только то, что в твоих руках, по-настоящему ценно.
И неважно, что будет остальное.
- Застыть, точно деревянный петух (呆若木鸡, dāi ruò mù jī) — идиома, означающая состояние полного оцепенения от испуга или неожиданности. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
